Фэндом


Категории были прокрустовым ложем для всевозможных вещей, а три вида умозаключений служат таковым только для трех так называемых идей. Идея души была вынуждена найти свой источник в форме категорического умозаключения. Теперь очередь доходит до догматических представлений о мире как целостности, поскольку он в качестве объекта в себе мыслится между двумя границами — границами наименьшего (атома) и границами наибольшего (мира во времени и в пространстве). Эти представления должны вытекать из формы гипотетического умозаключения. При этом нет необходимости прибегать к особому принуждению. Ибо гипотетическое суждение заимствует свою форму из закона основания; из необдуманного, безусловного применения этого закона и затем произвольного отказа от него действительно возникают все так называемые идеи, не только космологические: дело в том, что соответственно этому закону приходится непрерывно искать зависимость одного объекта от другого, пока наконец утомленное воображение не устанавливает цель всего пути; при этом упускается из виду, что каждый объект, даже весь ряд объектов и сам закон основания подчинены некоей значительно более близкой им и важной зависимости, зависимости от познающего субъекта, для объектов которого, т. е. представлений, этот закон только и имеет значимость, поскольку им определяется само их место в пространстве и времени. Таким образом, поскольку форма познания, из которой здесь выводятся только космологические идеи, т. е. закон основания, есть источник всех необходимых для умствования гипостазов, в этом случае софизмы не потребуются; но тем более необходимы они для классификации этих идей по четырем рубрикам категорий.

1) Космологические идеи по отношению ко времени и пространству, т. е. с точки зрения границ в них мира, смело рассматриваются как определенные категорией количества, с которой у них, что очевидно, нет ничего общего, кроме случайного обозначения в логике объема понятия субъекта в суждении словом количество, — образным выражением, которое с таким же успехом могло бы заменить любое другое. Но для пристрастий Канта к симметрии этого достаточно, чтобы воспользоваться дарованной счастливым случаем терминологией и связать с количеством трансцендентальные догматы о протяженности мира.

2) Еще смелее связывает Кант с качеством, т. е. с утверждением или отрицанием в суждении, трансцендентные идеи о материи, причем здесь нет для этого основания даже в случайном сходстве терминов, ибо именно к количеству, а не к качеству материи относится ее механическая (не химическая) делимость. Однако, что еще важнее, вся эта идея делимости вообще не принадлежит к следствиям закона основания, из которого, как из содержания гипотетической формы умозаключения, должны ведь вытекать все космологические идеи. Ибо утверждение, на которое при этом опирается Кант, — что отношение частей к целому есть отношение условия к обусловленному, т. е. отношение соответственно закону основания, — очень тонкий, но совершенно неосновательный софизм. Напротив, это отношение опирается на закон противоречия. Ибо целое существует не благодаря существованию частей, и части — не благодаря существованию целого, но то и другое существует необходимо вместе, потому что они едины и их разделение — лишь произвольный акт. На этом основано, что, согласно закону противоречия, мысленное устранение частей ведет за собой и устранение целого, и наоборот, а совсем не на том, что части обусловливают целое как основание или следствие и что поэтому мы вынуждены по закону основания искать последние части, чтобы из них как из основания понять целое. — Столь большие трудности преодолевает здесь пристрастие к симметрии.

3) Под рубрикой отношения должна была бы, собственно говоря, стоять идея о первопричине мира. Однако Кант вынужден ее сохранить для четвертой рубрики — модальности, для которой иначе бы ничего не осталось; в нее он насильственно вводит эту идею, исходя из того, что случайное (т. е., по его диаметрально противоположному истине объяснению, всякое следствие из своего основания) становится благодаря первопричине необходимым. — Поэтому ради симметрии здесь в качестве третьей идеи выступает понятие свободы, под которой, собственно говоря, имеется в виду только единственно подходящая здесь идея причины мира, на что ясно указывает примечание к тезису четвертого противоречия. Третье и четвертое противоречия по существу тавтологичны.

Относительно всего этого я утверждаю, что вся антиномия — не более чем очковтирательство, видимость борьбы. Лишь утверждения антитезисов действительно основываются на формах нашей познавательной способности, т. е., выражая это объективно, на необходимых, a priori достоверных и всеобщих законах природы. Поэтому лишь они доказываются на объективных основаниях. Напротив, утверждения и доказательства тезисов имеют лишь субъективное основание, покоятся всецело на слабости умствующего индивида, воображение которого утомлено бесконечным регрессом и поэтому завершает его посредством произвольных предположений, пытаясь в лучшем случае их приукрасить; к тому же способность суждения индивида парализована в этом вопросе ранними и глубоко укоренившимися предрассудками. Поэтому доказательства тезисов во всех четырех противоречиях — только софизм, тогда как доказательства антитезисов — неизбежный вывод разума из a priori известных нам законов мира как представления. Канту удавалось лишь с большими усилиями и ухищрениями утверждать тезисы и предоставлять им возможность совершать мнимые нападки на обладающего исконной силой противника. Первая и постоянно применяемая им уловка состоит в том, что nervus argumentations060 не подчеркивается и не изолируется, чтобы представить его обособленным и по возможности отчетливым, как поступают те, кто убежден в истине своего утверждения, а маскируется с обеих сторон и заслоняется множеством излишних и широковещательных фраз. Выступающие здесь в противоречии друг другу тезисы и антитезисы напоминают διχαιος и αδιχος λογος061 о которых Сократ заставляет спорить в «Облаках» Аристофана. Однако это сходство распространяется только на форму, а не на содержание, как охотно утверждали бы те, кто приписывает этим наиболее умозрительным вопросам теоретической философии влияние на моральность и поэтому со всей серьезностью считает тезисы διχαιος, антитезисы — αδιχος λογος. Считаться с мнением таких ограниченных и жалких умов я полагаю излишним и, руководствуясь не их утверждениями, а истиной, покажу, что данные Кантом доказательства отдельных тезисов — софизмы, тогда как доказательства антитезисов проведены вполне честно, правильно и на объективных основаниях. — При этом анализе я исхожу из того, что читатель все время обращается к кантовской антиномии.

Если принять доказательство тезиса в первом противоречии, то окажется, что оно доказывает слишком много, ибо могло бы быть с таким же успехом применено к самому времени как к смене в нем и, следовательно, доказывало бы, что время имеет начало — а это бессмыслица. Впрочем, софизм состоит здесь в том, что вместо отсутствия начала в ряде состояний, о чем сначала шла речь, внезапно вводится отсутствие его конца (бесконечность) и затем доказывается, — в чем никто не сомневается, — что законченность логически противоречит бесконечности и тем не менее настоящее всегда есть конец прошлого. Однако вполне возможно мыслить конец ряда, не имеющего начала, не нанося никакого ущерба его безначальности, как и наоборот — можно мыслить начало бесконечного ряда. Против действительно верного аргумента антитезиса, что изменения мира с необходимостью предполагают бесконечный регрессивный ряд изменений, ничего не приводится. Мы можем мыслить возможность того, что причинный ряд когда-либо завершится абсолютной остановкой, — но отнюдь не возможность абсолютного начала»

Относительно границ мира в пространстве утверждается, что, если мир есть данное целое, он необходимо должен иметь границы: заключение правильно; все дело только в том, чтобы доказать большую посылку, которая остается недоказанной. Целокупность предполагает границы, а границы предполагают целокупность, здесь же то и другое предпосылается произвольно. — Антитезис же не дает для этого второго пункта столь же удовлетворяющего доказательства, как для первого, так как закон причинности представляет нам необходимые определения только по отношению ко времени, а не к пространству, и дает нам a priori уверенность только в том, что наполненное время не может граничить с предшествовавшим ему пустым и что изменение никогда не может быть первым, — но не уверенность в том, что рядом с наполненным пространством не может находиться пустое. Решить что-либо по этому поводу a priori невозможно. Однако трудность мыслить мир ограниченным в пространстве заключается в том, что пространство само необходимо бесконечно и поэтому ограниченный конечный мир в нем превращается, каким бы большим он ни был, в бесконечно малую величину, — а в такой несоразмерности воображение находит неодолимое препятствие, ибо ему остается мыслить мир либо бесконечно большим, либо бесконечно малым. Это понимали уже древние философы: Metrodorus, caput scholae Epicuri, absurdum ait, in magno campo spicam unam produci, et unum in infinite mundum (Stob. Ed. I, cap. 23)062. Поэтому многие из них учили (что сразу же следовало за этим): infinites mundos in infinite063. К тому же сводится кантовское доказательство антитезиса, только он исказил его схоластическим, напыщенным изложением. Тот же аргумент можно было бы привести и против ограниченности мира во времени, если бы мы не имели значительно лучшую путеводную нить в законе причинности. Далее, если допустить, что мир ограничен в пространстве, возникает вопрос, на который не может быть дан ответ, — какое же преимущество имела бы наполненная часть пространства перед бесконечной, оставшейся пустотой. Обстоятельное и поучительное изложение аргументов за и против конечности мира дает Джордано Бруно в пятом диалоге своей книги «Del infinite, universo e mondi»064. Впрочем, Кант и сам, исходя из серьезных и объективных оснований, утверждает в своей «Всеобщей естественной истории и теории неба» (ч. 2, гл. 7), что мир бесконечен в пространстве. Это признает и Аристотель (Phys. Ill, гл. 4), и эта глава, как и следующая, очень полезна для понимания данной антиномии.

[1]

Во втором противоречии в тезисе допускается не слишком тонкое petitio principii066 . Оно начинается со следующего: «Всякая сложная субстанция в мире состоит из простых частей». Из произвольно допущенной сложности затем, конечно, очень легко доказывается, что она состоит из простых частей. Однако само положение «всякая материя есть нечто сложное», от чего это доказательство зависит, остается недоказанным, потому что это допущение необоснованно. Простому противостоит не сложное, а протяженное, имеющее части, делимое. Собственно говоря, здесь молчаливо допускается, что части существовали до целого и были потом соединены, из чего и возникло целое: ибо именно это выражает слово «сложное». Между тем это так же нельзя утверждать, как и противоположное. Делимость означает только возможность разложить целое на части, а совсем не то, что оно составлено из частей и возникло таким образом. Делимость говорит о частях только a parte post, сложность — о частях a parte ante. Между частями и целым, в сущности, нет временного отношения: они взаимно обусловливают друг друга и тем самым всегда существуют одновременно; ибо лишь если оба они налицо, существует пространственно протяженное. Поэтому то, что Кант говорит в примечании к тезису: пространство следовало бы, собственно говоря, называть не compositum067, a totum068 и т. д., полностью относится и к материи, которая есть не что иное, как ставшее воспринимаемым пространство. — Напротив, бесконечная делимость материи, утверждаемая в антитезисе, следует a priori и бесспорно из делимости пространства, которое она наполняет. Против этого положения ничего возразить нельзя, поэтому Кант на с. 468, где он говорит серьезно и от своего лица, а не в качестве высказывающего αδιχος λογος069, представляет это как объективную истину; в «Метафизических началах естествознания» положение «материя делима до бесконечности» (с. 108, 1-е изд.) также полагается как неоспоримая истина в основу доказательства первой теоремы механики, после того как это положение было рассмотрено и доказано в четвертой теореме динамики. Здесь же, рассматривая антиномию, Кант портит доказательство антитезиса величайшей запутанностью изложения и бесполезным многословием, стремясь к тому, чтобы очевидность антитезиса не слишком оттеснила софизмы тезиса. — Атомы — не необходимая мысль разума, а лишь гипотеза для объяснения различия в удельном весе тел. Но что это можно объяснить иначе и даже лучше и проще, чем это делается в атомистике, Кант сам показал в динамике своих «Метафизических начал естествознания», а до него Пристли в «On matter and spirit», sect. 1070. Даже у Аристотеля (Phys. IV, 9) можно найти основную мысль этого положения. Аргумент третьего тезиса представляет собой очень тонкий софизм и есть, по существу, мнимый кантовский принцип чистого разума в его чистоте и неизменности. В. нем конечность ряда причин доказывается тем, что причина, чтобы быть достаточной, должна содержать всю сумму условий, из которых проистекает следующее состояние, или действие. В эту полноту определений, находящихся одновременно в состоянии, которое служит причиной, аргументом, вводится полнота ряда причин, посредством которого только и стало действительным это состояние; а так как полнота предполагает замкнутость, а замкнутость — конечность, то в ходе доказательства из этого делается вывод о первой, завершающей ряд, тем самым необусловленной причине. Однако передержка здесь очевидна. Чтобы мыслить состояние А достаточной причиной состояния В, я предполагаю, что оно содержит полноту требующихся для этого определений, сочетанием которых неминуемо вызывается состояние В. Этим мое требование к нему как к достаточной причине полностью удовлетворено, не будучи непосредственно связано с вопросом, как осуществилось само состояние А; этот вопрос относится к совсем другому ряду мыслей, когда я рассматриваю состояние А уже не как причину, а как действие, причем некое другое состояние должно находиться к нему в таком же отношении, как оно находилось к В. При этом предположение о конечности ряда причин и действий, а следовательно, и первоначала нигде не является необходимым, так же, как наличие настоящего момента не ведет к предположению о начале самого времени; оно лишь привносится инертностью мыслящего индивида. Таким образом, считать, что это предположение заключено в признании причины достаточным основанием, неправомерно и неверно, как я подробно показал это при рассмотрении совпадающего с данным тезисом кантовским принципом разума. Для пояснения своего утверждения этого ложного тезиса Кант не посовестился привести в примечании в качестве примера необусловленного начала вставание со стула, будто встать со стула без мотива для этого не столь же невозможно, как шару покатиться без причины. Неосновательность же ссылки Канта на философов древности, основанной, по-видимому, на ощущении слабости своих аргументов, я считаю излишним доказывать примерами из Окелла Лукана, элеатов и других, не говоря уже об индусах. Против доказательства антитезиса здесь, как и в предыдущих случаях, ничего возразить нельзя.

Четвертое противоречие, как я уже заметил, тавтологично с третьим. И доказательства тезиса в сущности такое же, как в третьем противоречии. Утверждение, что обусловленное всегда предполагает полный и поэтому завершающийся безусловным ряд условий, есть petitio principii, которое надо решительно отвергнуть. Каждое обусловленное предполагает только свое условие: то, что это условие в свою очередь обусловлено, требует нового рассмотрения, в первом непосредственно не содержащегося.

В известной кажущейся истинности антиномии отказать нельзя; и все-таки удивительно, что ни один раздел кантовской философии не вызвал так мало возражений и даже не встретил такого признания, как это в высшей степени парадоксальное учение. Почти во всех направлениях и учебниках философии его значение признано, его повторяют и разрабатывают, тогда как почти все остальные учения Канта подвергались нападкам, — более того, всегда находились тупицы, отвергавшие его трансцендентальную эстетику. Единодушное признание антиномии объясняется, быть может, тем, что некоторые люди внутренне ощущают удовольствие, взирая на точку, где рассудку приходится остановиться, так как в противном случае он натолкнулся бы на нечто такое, что одновременно существует и не существует, и таким образом они действительнр обретают здесь, шестой фокус Филадельфия из Лихтенберговского листка объявлений.

Следующее затем критическое разрешение космологического противоречия, если рассматривать его в его настоящем смысле, совсем не то, за что Кант его выдает, т. е. не разрешает противоречия посредством открытия, что в первом и втором противоречии обе стороны, поскольку они исходят из ложных предпосылок, неправы, а в третьем и четвертом — обе правы; в действительности же это подтверждение антитезисов посредством разъяснения их высказывания. Сначала Кант явно неправильно утверждает, будто обе стороны исходят в качестве большей посылки из предположения, что вместе с обусловленным дан и завершенный (следовательно, замкнутый) ряд его условий.

Это положение, кантовский принцип чистого разума, лежит только в основе утверждений тезиса, антитезис же решительно отрицает его и утверждает противоположное. Далее Кант вменяет также обеим сторонам в вину предположение, будто мир существует сам по себе, т. е. независимо от его познаваемости и форм этого познания; однако и это предположение содержится только в тезисе, в основе утверждений антитезиса оно полностью отсутствует и даже несовместимо с ними. Ибо понятию бесконечного ряда прямо противоречит, что он дан полностью; существенный его признак в том, что он всегда существует только как проходящий, а не независимо от этого. Напротив, в предположении определенных границ лежит и предположение целого, пребывающего самого по себе и независимо от проведения его измерения. Следовательно, только в тезисе делается неверное предположение о в себе пребывающей, т. е. данной до всякого познания, целостности мира, к которому познание лишь присоединяется. Антитезис с самого начала решительно противоречит этому предположению, так как бесконечность рядов, которую он утверждает просто следуя закону основания, может существовать лишь постольку, поскольку совершается регресс, а не независимо от него. Подобно тому как всякий объект вообще предполагает субъект, и объект, определенный как бесконечная цепь условий, также необходимо предполагает соответствующий ему вид познания в субъекте, а именно постоянное прохождение звеньев этой цепи. Но именно это Кант рассматривает как разрешение противоречия, многократно повторяя: «Бесконечность величины мира есть только через регресс, а не до него». Его разрешение противоречия есть, собственно, решение в пользу антитезиса, в утверждении которого уже заключена эта истина, совершенно несовместимая с утверждениями тезиса. Если бы в антитезисе утверждалось, что мир состоит из бесконечных рядов оснований и следствий, но при этом существует независимо от представления и его регрессивного ряда, следовательно, сам по себе и поэтому составляет данное целое, то антитезис противоречил, бы не только тезису, но и самому себе: бесконечное не может быть дано полностью, не может быть бесконечного ряда, если его прохождение не бесконечно, не может безграничное составлять целое. Итак, только к тезису относится то предположение, которое, как утверждает Кант, повело обе стороны по неправильному пути. Уже Аристотель учил, что бесконечное никогда не может быть в actu, т. е. действительным и данным, а только в potentia. Infinitum поп potest esse actu… sed impossible, actu esse infinitum (Metaph. 11, 10)071. И далее: Nihil enim actu infinitum est, sed potentia tantum, nempe divisione ipsa (De generat. et corrupt. 1,3)072 . Эту мысль он подробно развивает в Phys. III, 5, б и дает совершенно правильное разрешение всех антиномических противоположностей. Со свойственной ему лаконичностью он устанавливает антиномии и говорит: «это требует опосредствования (διαιτητου); вслед за тем он дает разрешение, которое гласит: бесконечность мира как в пространстве, так и во времени и в делении никогда не существует до регресса или прогресса, но в нем. — Следовательно, эта истина заключена уже в правильно постигнутом понятии бесконечного. Мы сами себя не понимаем, если полагаем, что бесконечное, каким бы оно ни было, можно мыслить как объективно данное и готовое, от регресса независимое.

Если действовать наоборот и принять в качестве отправной точки то, что Кант предлагает как разрешение противоречия, то из этого будет прямо следовать утверждение антитезиса. А именно: если мир не безусловное целое и существует не сам по себе, а только в представлении, и его ряды оснований и следствий существуют не до регресса представлений о них, а лишь посредством этого регресса, то в мире не могут быть определенные и конечные ряды, ибо их определенность и ограниченность оказались бы независимыми от лишь привходящего тогда представления; между тем все ряды мира должны быть бесконечны, т. е. не могут исчерпываться представлением.

На с. 461 Кант, желая доказать исходя из несостоятельности обеих сторон трансцендентальную идеальность явлений, говорит: «Если мир есть само по себе существующее целое, то он или конечен, или бесконечен». — Но это неверно: существующее само по себе целое никак не может быть бесконечным. Идеальность следовало бы выводить из бесконечности рядов в мире следующим образом: если ряды оснований и следствий в мире бесконечны, то мир не может быть данным независимо от представления целым; ибо такое целое всегда предполагает определенные границы, так же, как бесконечные ряды предполагают бесконечный регресс. Поэтому предполагаемая бесконечность рядов должна быть определена формой основания и следствия, а эта форма — способом познания, присущим субъекту; следовательно, мир таким, как он познается, существует только в представлении субъекта.

Сознавал ли Кант, что его критическое разрешение противоречия есть, собственно, утверждение в пользу антитезиса, я решать не берусь. Ибо это зависит от того, простирается ли до этого предела то, что Шеллинг где-то очень метко назвал кантовской системой приспособления, — или дух Канта уже бессознательно приспособился здесь к влиянию своего времени и среды.

Примечания Править

  1. Что признание границы мира во времени совсем не необходимая мысль разума, можно показать и исторически, поскольку индусы не допускают ее даже в народной религии, не говоря уже о Ведах; они пытаются мифологически выразить бесконечность являющегося мира, этого лишенного постоянства и сущности покрывала Майи, посредством чудовищной хронологии, показывая очень глубокомысленно относительность всех временных величин в следующем мифе (Polier. Mythologie des Indous065, vol 2, p. 585). Четыре эпохи, в последней из которых мы живем, охватывают вместе 4 320 000 лет. Таких периодов из четырех эпох в каждом дне творящего Брахмы 1000, а в его ночи еще 1000. Его год состоит из 365 дней и стольких же ночей. Он живет, все время творя, 100 своих лет; а когда он умирает, сразу же рождается новый Брахма, и так от вечности к вечности. Ту же относительность времени выражает особый миф, который у Полье (т. 2, с. 594) излагается по Пуранам. Он гласит: один раджа, пробывший несколько мгновений у Вишну в его небе, обнаруживает по возвращении на Землю, что прошло несколько миллионов лет и наступила новая эпоха, потому что каждый день Вишну равен стократному повторению четырех эпох.

Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П9.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики