Фэндом


Принцип постоянства субстанции выводится из категории субсистенции и присущности. Их же мы знаем только из формы категорического суждения, т. е. из соединения двух понятии в качестве субъекта и предиката. Как же насильственно устанавливается зависимость этого великого метафизического основоположения от такой простой чисто логической формы! Впрочем, это сделано лишь pro forma047 и ради симметрии. Доказательство, которое дается здесь для этого основоположения, оставляет полностью в стороне его мнимое происхождение из рассудка и из категории и основывается на чистом созерцании времени. Но и это доказательство совершенно неправильно. Неверно, что одновременность и продолжительность существуют только во времени, — эти представления возникают только из соединения со временем пространства, как я показал в § 18 трактата о законе основания и развил подробнее в § 4 данной работы; для понимания дальнейшего я исхожу из того, что оба эти разъяснения известны. Неверно, что при всех изменениях время остается, — напротив, именно оно течет; устойчиво пребывающее время — противоречие. Доказательство Канта несостоятельно, как бы он ни подкреплял его софизмами, — более того, он впадает в глубочайшее противоречие, которое заключается в следующем: после того как он определил одновременность как модус времени (с. 249), он на с. 254 совершенно правильно говорит: «… Одновременное существование не есть модус самого времени: части времени существуют не одновременно, а только друг после друга». — На самом деле в одновременности пространство так же имплицировано, как и время. Ибо если две вещи одновременны, но не составляют одну вещь, то они различны по пространству, и если два состояния одной вещи одновременны (например, свет и жар железа), то это два одновременных действия одной вещи, следовательно, предполагают материю, а материя — пространство. Строго говоря, одновременность — негативное определение, указывающее лишь на то, что две веши или состояния различны не по времени и что, следовательно, их различие надо искать в чем-то ином. — Но наше знание о постоянстве субстанции, т. е. материи, должно, конечно, опираться на априорные положения, так как оно — вне всякого сомнения и не может быть почерпнуто из опыта. Я вывожу это знание из того, что принцип становления и исчезновения, закон причинности, который мы сознаем a priori, существенно касается только изменений, т. е. последовательных состояний материи, следовательно, ограничен формой; сама же материя им не затрагивается и поэтому остается в нашем сознании как не подверженная никакому становлению и исчезновению, всегда существовавшая и всегда неизменная основа всех вещей. Более глубокое обоснование постоянства субстанции, почерпнутое из анализа нашего созерцательного представления об эмпирическом мире вообще, можно найти в § 4 первой книги, где показано, что сущность материи состоит в соединении пространства и времени; это соединение возможно только посредством представления причинности, следовательно, только для рассудка, который есть не что иное, как субъективный коррелят причинности; поэтому и материя познается только как действующая, т. е. как сплошная причинность; бытие и действие в ней одно и то же, на что указывает уже слово действительность. Таким образом, внутреннее соединение пространства и времени — причинность, материя, действительность — одно и то же и субъективный коррелят этого одного есть рассудок. Материя должна нести в себе противоречащие друг другу свойства обоих факторов, из которых она возникает; представление причинности есть то, что устраняет их противоречивость и делает их совместное пребывание постижимым для рассудка, посредством которого и для которого только и есть материя и вся способность которого состоит в познании причины и действия; для него, следовательно, в материи соединяется беспрерывное течение времени как смена акциденций с косной неподвижностью пространства, предстающей как постоянство субстанции. Ибо если бы исчезли акциденции и субстанция, то явление было бы совершенно оторвано от пространства и принадлежало бы только времени: мир опыта был бы уничтожен посредством уничтожения материи, аннигиляции. — Следовательно, основоположение о постоянстве пространства, которое каждый признает a priori достоверным, надо выводить и объяснять из значения, которое имеет для материи, т. е. для всех явлений действительности, пространство, поскольку оно есть противоположность и противоречие времени и поэтому само по себе, вне соединения с ним, не ведает изменения, — а не выводить его из времени, которому Кант для этой цели придал без всякого основания некое пребывание.

Неправильность следующего затем доказательства априорности и необходимости закона причинности из последовательности событий во времени я подробно показал в § 23 трактата о законе основания; поэтому могу ограничиться здесь отсылкой [1] . Так же обстоит дело и с доказательством взаимодействия, понятие которого я вынужден был выше представить как ничего не значащее. — О модальности, об основоположениях которой затем идет речь у Канта, все необходимое также уже было сказано.


Следовало бы еще коснуться ряда моментов в дальнейшем изложении трансцендентальной аналитики. Но я боюсь утомить читателя и предоставляю это обдумать ему самому. Однако все вновь и вновь мы наталкиваемся в «Критике чистого разума» на главную и основную ошибку Канта, которую я выше подверг обстоятельной критике; — на полное отсутствие различения между абстрактным, дискурсивным, познанием и интуитивным познанием. Именно это делает столь темной всю кантовскую теорию познавательной способности, вследствие чего читатель никогда не знает, о чем, собственно, идет в каждом данном случае речь; вместо того, чтобы понимать, он всегда лишь предполагает, пытаясь понять сказанное, исходя попеременно то из мышления, то из созерцания, и все время оставаясь в неуверенности. Это недопустимое отсутствие внимания к сущности созерцательности и абстрактного представления приводит Канта, как я тотчас покажу, в главе «Об [основании] различения всех предметов [вообще] на феномены и ноумены» к чудовищному утверждению, что без мышления, т. е. без абстрактных понятий, вообще было бы невозможно познание какого-либо предмета и что созерцание, поскольку оно не есть мышление, не есть и познание, и вообще есть не что иное, как просто аффицирование чувственности, просто ощущение! Более того, что созерцание без понятия совершенно пусто, понятие же без созерцания всегда еще есть что-то (с. 309).. Это прямо противоположно истине: ведь именно понятия получают все значение, все содержание только из их отношения к созерцательным представлениям, от которых они абстрагируются, выводятся, т. е. образуются посредством отбрасывания всего несущественного; поэтому, если лишить их основы созерцания, они пусты и ничего не значат. Наоборот, предметы созерцания имеют сами по себе непосредственное и очень большое значение (ведь в них объективируется вещь в себе); они представляют сами себя, высказывают сами себя и обладают, в отличие от понятий, собственным, а не заимствованным содержанием. Ибо закон основания господствует над ними только как закон причинности и в качестве такового определяет только их место в пространстве и времени, но не обусловливает их содержание и значение, как это происходит в понятиях, где он выступает как основание познания. Впрочем, создается впечатление, как будто Кант именно здесь хотел провести различие между созерцательным и абстрактным представлением; он упрекает Лейбница и Локка в том, что первый свел все к абстрактным, второй — к созерцательным представлениям. Однако различение все-таки не достигается, и если Локк и Лейбниц действительно совершили эти ошибки, то на Канта падает вина в третьей, охватывающей две предыдущие: он настолько смешал созерцательное и абстрактное, что. возникла чудовищная двойственность, бессмыслица, ясное представление о которой составить невозможно и которая могла лишь путать, ошеломлять и приводить к спорам учеников.

Правда, в главе, [где речь идет] о различении всех предметов на феномены и ноумены, мышление и созерцание различаются более, чем где-либо, однако способ этого различения совершенно неверен. Так, на с. 309 говорится: «Если из эмпирического познания устранить всякое мышление (посредством категорий), то не останется никакого знания о каком бы то ни было предмете, так как посредством одних лишь созерцаний ничто не мыслится, и то обстоятельство, что это аффинирование чувственности происходит во мне, не создает еще никакого отношения подобных представлений к какому-либо объекту». В этой фразе в известной степени содержатся все заблуждения Канта; из них становится ясным, что он неправильно понял отношение между ощущением, созерцанием и мышлением и отождествил созерцание, формой которого должно быть пространство, причем во всех трех измерениях, с субъективным ощущением в чувственных органах; познание же предмета он объясняет лишь прохождением отличного от созерцания мышления. Я же говорю: Объекты — прежде всего предметы созерцания, а не мышления, и познание предметов изначально и само по себе есть созерцание; но оно отнюдь не просто ощущение, в нем присутствует деятельность рассудка. Привходящее же к этому только у людей, но не у животных, мышление — лишь абстракция из созерцания, она не дает в корне нового познания, не полагает ранее не существовавших предметов, а только изменяет форму уже полученного посредством созерцания познания, а именно — превращает его в абстрактное, выраженное в понятиях, вследствие чего теряется созерцаемость, но становится возможной комбинация этих понятий, что неизмеримо расширяет их применение. Материал нашего мышления — именно сами наши созерцания, а не что-либо иное, не содержащееся в созерцании и привнесенное только мышлением; поэтому мы всегда должны иметь возможность подтвердить материал всего встречающегося в нашем мышлении ссылкой на созерцание, ибо в противном случае наше мышление было бы пустым. И хотя этот материал многообразно перерабатывается и преобразуется мышлением, всегда должна сохраняться возможность восстановить его и свести к нему мышление, подобно тому как слиток золота после растворения, окисления, сублимаций и соединений восстанавливается и предстает в прежнем виде, неуменьшенным и чистым. Это было бы невозможно, если бы мышление само привносило что-либо, причем главное, в предмет.

Вся следующая глава об амфиболии — только критика лейбницевской философии и в качестве таковой в общем верна, хотя весь этот отдел добавлен лишь из любви к архитектонической симметрии, которая и здесь служит путеводной нитью. Так, для аналогии с «Органоном» Аристотеля разрабатывается трансцендентальная топика, где утверждается, что каждое понятие должно быть рассмотрено с четырех точек зрения для выяснения того, к какой познавательной способности оно относится. Эти четыре точки зрения взяты совершенно произвольно, и с таким же основанием к ним можно было бы добавлять еще десять других: но их четверичность соответствует рубрикам категорий, поэтому главные положения учения Лейбница распределяются между ними как придется. Эта критика объявляет в известной степени естественными заблуждениями разума то, что было просто ложными абстракциями Лейбница, который вместо того, чтобы учиться у своих великих современников, Спинозы и Локка, предпочитал предлагать свои собственные странные открытия. В главе об амфиболии рефлексии в заключение сказано, что может, вероятно, существовать и иной, совершенно отличный от нашего вид созерцания, к которому, однако, все же были бы применимы наши категории; поэтому объекты такого предполагаемого созерцания были бы ноуменами, вещами, которые мы можем только мыслить; но так как созерцание, которое могло бы придать значение этому мышлению, у нас отсутствует, и вообще проблематично, то предмет такого мышления был бы совершенно неопределенной возможностью. Выше я, приводя примеры, показал, что Кант, противореча самому себе, рассматривает категории то как условие созерцательного представления, то как функцию абстрактного мышления. Здесь они выступают исключительно в последнем значении, и создается впечатление, что Кант склонен приписывать им только дискурсивное мышление. Но если его мнение действительно таково, то ему следовало бы в начале трансцендентальной логики, прежде чем столь многообразно специфицировать различные функции мышления, дать характеристику мышления вообще, следовательно, отличить его от созерцания, показать, какое познание дает созерцание и что нового привносится в него мышлением. Тогда мы бы знали, о чем он, собственно, говорит, или, вернее, тогда бы он сам говорил совершенно иначе — в одном случае о созерцании, в другом о мышлении, вместо того, чтобы, как он это делает теперь, оперировать чем-то средним между ними, т. е. бессмыслицей. Тогда не было бы такого пробела между трансцендентальной эстетикой и трансцендентальной логикой, созданного тем, что, описав формы созерцания, он считает достаточным сказать об их содержании, обо всем эмпирическом восприятии, просто — «оно дано», не задаваясь вопросом, как это совершается, с помощью ли рассудка или без его участия, а одним прыжком переходя к абстрактному мышлению, и не к мышлению вообще, но сразу же к определенным формам мышления, не говоря ни слова о том, что такое мышление, что такое понятие, как абстрактное и дискурсивное относится к конкретному и интуитивному, в чем разница между познанием человека и познанием животного и что такое разум.

Между тем именно это не замеченное Кантом различие между абстрактным и созерцательным познанием и есть то, что древние философы [2] определяли как φαινομενα и νουμενα и противоположность и несоизмеримость чего занимало такое место в философемах элеатов, в учении Платона об идеях, в диалектике мегарийцев, а позже в работах схоластов, в споре номиналистов и реалистов, зародыш которого уже обнаруживается в противоположной духовной направленности Платона и Аристотеля. Кант же, непростительно оставивший без внимания то, к чему слова φαινομενα и νουμενα относятся, пользуется ими, будто до него их никто не применял, для обозначения своих вещей в себе и своих явлений.

* * *

Отвергнув кантовское учение о категориях, подобно тому как он отверг учение Аристотеля, я хочу предложить третий путь для достижения поставленной цели. То, что оба они искали под наименованием категорий, несомненно представляет собой самые общие понятия, под которые можно было бы подвести все вещи, сколь бы различны они ни были, посредством которых можно было бы в конечном итоге мыслить все существующее. Именно поэтому Кант считал их формами мышления» Грамматика относится к логике, как одежда к телу. Не заключены ли поэтому эти наивысшие понятия, этот генерал-бас разума, который служит основой всего более частного мышления и без применения которого поэтому мышления невозможно, — не заключены ли они в таких понятиях, которые именно вследствие своей необычайной общности (трансцендентности) находят свое выражение не в отдельных словах, а в целых классах слов таким образом, что при каждом слове, каким бы оно ни было, вместе с ним мыслится и одно из этих понятий, и не надо ли поэтому искать их обозначение не в лексике, а в грамматике? Не идет ли речь в конечном итоге о тех различиях понятий, вследствие которых выражающее их слово есть существительное, прилагательное, глагол, наречие, местоимение, предлог, короче говоря, partes orationis049? Ибо не подлежит сомнению, что части речи обозначают формы, которые прежде всего принимает мышление и в которых оно непосредственно движется; поэтому-то они и представляют собой существенные формы языка, основные элементы каждого языка, и нельзя мыслить ни один язык, который не состоял бы по крайней мере из существительных, прилагательных и глаголов. Этим основным формам следовало бы подчинить те формы мышления, которые выражаются флексией первых, т. е. посредством склонения и спряжения, причем, по существу, безразлично, прибегать ли в их обозначении к артиклю или местоимению. Однако рассмотрим это подробнее и поставим вновь вопрос: что такое формы мышления?

1) Мышление всецело состоит из суждений, суждения — нити всей его ткани. Ибо без использования глагола наше мышление не сдвинется с места, а используя глагол, мы выносим суждение.

2) Каждое суждение состоит в познании отношения между субъектом и предикатом, которые оно разъединяет или соединяет с рядом ограничений. Суждение соединяет субъект и предикат, начиная с познания действительного их тождества, что возможно только при взаимозаменяемых понятиях, затем в познании, что одно всегда мыслится в другом, но не наоборот, — в общем утвердительном предложении; и наконец, в познании, что одно иногда мыслится в другом — в частном утвердительном предложении. Обратным ходом идут отрицательные предложения. Таким образом, в каждом суждении должны быть субъект, предикат и связка, утвердительная или отрицательная; каждая из этих частей речи может и не обозначаться особым словом, хотя большей частью обозначается. Часто одно слово обозначает предикат и связку, например: «Кай стареет»; иногда одно слово — все три, например в слове concurritur, т. е. «войска переходят к рукопашному сражению». Из этого ясно, что формы мышления не следует искать прямо и непосредственно в словах и даже в частях речи, так как одно и то же суждение может быть выражено в разных языках, и даже в одном языке, различными словами и различными частями речи, но при этом мысль остается той же, следовательно, той же остается и ее форма: либо мысль не могла бы остаться той же при изменении формы самого мышления. Но словесное выражение может быть при одинаковой мысли и одинаковой ее форме различным, ибо оно — лишь внешнее облачение мысли, которая неотделима от своей формы. Следовательно, грамматика объясняет лишь оболочку форм мышления. Поэтому части речи могут быть выведены из первоначальных, независимых от языков форм мышления: выражать эти формы со всеми их модификациями и есть их назначение. Они — орудие этих форм, их одеяние, которое должно точно соответствовать их строению, чтобы его можно было узнать по нему.

3) Эти действительные, неизменные, изначальные формы мышления в самом деле находятся в кантовской логической таблице суждений, однако в ней в угоду симметрии и таблице категорий сделаны также и глухие окна; их надо отбросить, как неправильный порядок расположения. Следовательно, порядок должен быть таков:

а) Качество: утверждение или отрицание, т. е. соединение или разъединение понятий: две формы. Зависит от связки.

в) Количество: понятие субъекта берется полностью или частично: целокупность или множественность. К первой принадлежат и индивидуальные субъекты: Сократ означает: «Сократ в целом». Следовательно, только две формы. Зависит от субъекта.

c) Модальность: имеет действительно три формы. Она определяет качество как необходимое, действительное или случайное. Зависит, следовательно, также от связки. Эти три формы мышления происходят из законов мышления — закона противоречия и закона тождества. Но из законов основания и закона исключительного третьего следует:

d) Отношение: выступает тогда, когда выносится суждение о готовых суждениях, и может состоять только в том, что указывает либо на зависимость одного суждения от другого (и во множественном числе обоих), следовательно, соединяет их в гипотетическом предложении, либо на то, что суждения исключают друг друга, следовательно, разъединяет их в дизъюнктивном предложении. Отношение зависит от связки, которая разъединяет или соединяет готовые суждения. Части речи и грамматические формы представляют собой способы выражения трех составных частей суждения, следовательно, субъекта, предиката и связки, равно как и возможных их отношений, т. е. перечисленных выше форм мышления и ближайших их определений и модификаций. Существительное, прилагательное и глагол — поэтому существенные основные элементы языка вообще и обязательно встречаются во всех языках. Однако можно представить себе язык, в котором прилагательное и глагол слиты, как это иногда бывает во всех языках. Предварительно можно сказать: для выражения субъекта предназначены существительное, артикль и местоимения; для выражения предиката — прилагательное, наречие и предлог; для выражения связки — глагол, который, однако, во всех случаях, за исключением esse, содержит и предикат. Подробному механизму выражения форм мышления должна учить философская грамматика, операциям же самими формами мышления — логика. Примечание. Для предостережения от заблуждений и для пояснения сказанного выше упомяну о книге С. Штерна «Опыт основы философии языка», 1835, как о совершенно неудачной попытке конструировать категории из грамматических форм. Дело в том, что он смешал мышление с интуицией и поэтому пожелал вывести из грамматических форм вместо категорий мышления мнимые категории созерцания, поставив тем самым грамматические формы в непосредственную связь с созерцанием. Он впадает в большую ошибку, полагая, что язык непосредственно относится к созерцанию, тогда как на самом деле язык непосредственно относится к мышлению как таковому, т. е. к абстрактным понятиям, и только посредством них — к созерцанию; к нему понятия находятся в таком отношении, которое ведет к полному изменению формы. То, что есть в созерцании, следовательно, и отношения, возникающие из времени и пространства, становится, конечно, предметом мышления; следовательно, должны быть и формы языка для их выражения, но всегда только in abstracto, т. е. как понятия. Ближайшим материалом мышления служат всегда понятия, и только к ним относятся формы логики и никогда не относятся непосредственно к созерцанию. Созерцание определяет всегда лишь материальную истину предложений и никогда не определяет их формальную истину, которая следует логическим правилам.


Примечания Править

  1. С моим опровержением кантовского доказательства можно при желании сравнить предшествующую критику, данную Федером (О времени, пространстве и причинности, § 28) и § 9 Шульце (Критика теоретической философии, т. 2, с. 422 — 442).
  2. См.: Sext. Empir. Pyrrhon. hipotyp. Lib. 1, cap. 13, intelligibilia apparentibus opposuit Anaxagoras048.

Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П6.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики