Фэндом


После того как Кант внес столь большие ошибки в первые простые черты способности представления, он приходит к множеству очень сложных допущений. К этому относится прежде всего синтетическое единство апперцепции: очень странная мысль, очень странно изложенная. «Я мыслю — должно суметь сопровождать все мои представления». Должно суметь: проблематически-аподиктическое провозглашение, или попросту — предложение, в котором одной рукой отбирается то, что дано другой. Но какой же смысл этого балансирующего на острие ножа предложения? — Что представление всегда есть мышление? — Нет, и это было бы гибельно; тогда не оказалось бы ничего, кроме абстрактных понятий, и уж тем более не было бы чистого, свободного от рефлексии и воли созерцания, такого, как созерцание прекрасного, глубочайшее постижение истинной сущности вещей, т. е. идей, как их мыслит Платон. К тому же тогда животные должны бы либо тоже мыслить, либо вообще не иметь представлений. — Или это предложение должно означать: нет объекта без субъекта? Тогда это выражено очень плохо и слишком поздно. Суммируя все высказывания Канта, мы обнаружим, что под синтетическим единством апперцепции он понимает как бы непротяженный центр сферы всех наших представлений, радиусы которой сходятся в нем. Это — то, что я называю субъектом познания, коррелятом всех представлений, и что я подробно описал в 22-й главе второго тома как фокус, в котором конвергируют лучи мозговой деятельности. К этому я и отсылаю, чтобы не повторять сказанного.

* * *

То, что я отвергаю все учение Канта о категориях и причисляю их к необоснованным допущениям, которыми Кант перегрузил теорию познания, очевидно из проведенной выше критики; равным образом также из выявления противоречий в трансцендентальной логике, причина которых заключается в смешении созерцательного и абстрактного познания; далее из указания на то, что в произведениях Канта отсутствует ясное и определенное понятие сущности рассудка и разума, вместо которых мы находим лишь не связанные и не согласованные друг с другом скудные и неверные высказывания об этих двух духовных способностях. Это следует и из того объяснения этих духовных способностей, которое я дал в первой книге и в дополнениях к ней, а подробнее в трактате о законе основания, § 21,26 и 34; мое объяснение очень определенно, ясно, с очевидностью вытекает из рассмотрения сущности нашего познания и полностью соответствует обнаруживаемым понятиям этих двух познавательных способностей в словоупотреблении и книгах всех времен и народов, хотя и не доведенным там до полной отчетливости. Защита этих познавательных способностей, столь отличающаяся от определения их, данного Кантом, в значительной степени уже осуществлена выявлением ошибок в кантовском изложении. — Но поскольку таблица суждений, которую Кант кладет в основу своей теории мышления, да и всей своей философии, сама по себе в целом не лишена правильности, то я считаю нужным показать, как эти общие формы всех суждений, возникают в нашей познавательной способности, и привести их в соответствие с моим пониманием ее. При этом я буду всегда связывать с понятиями рассудка и разума тот смысл, который я дал в моем объяснении, которое, как я полагаю, известно читателю.

Существенная разница между методом Канта и тем, которому следую я, заключается в том, что Кант исходит из опосредствованного, рефлективного познания, я же — из непосредственного, интуитивного. Канта можно сравнить с человеком, который измеряет высоту башни по ее тени, а моя — с тем, кто непосредственно применяет масштаб. Поэтому для него философия — наука из понятий, а для меня — наука в понятиях, почерпнутая из созерцательного познания, единственного источника всей очевидности, выраженная и фиксированная в общих понятиях. Кант не замечает весь этот окружающий нас, созерцаемый, многообразный, полный значения мир и держится форм абстрактного мышления; причем в основе этого лежит, правда, не высказанное им предположение, что рефлексия — эктип созерцания и поэтому все существенное в созерцании должно быть выражено в рефлексии, при том в очень сжатых и поэтому легко обозримых формах и чертах. Тем самым сущностное и закономерное в абстрактном познании дает нам якобы все нити, которые приводят в движение пестрый кукольный театр созерцаемого мира. — Если бы Кант отчетливо высказал высшее основоположение своего метода и последовательно провел его, он был бы, во всяком случае, вынужден отчетливо отделить интуитивное от абстрактного, и нам не пришлось бы беспрестанно бороться с неразрешимыми противоречиями и путаницей. Между тем из способа, которым он разрешает свою задачу, явствует, что упомянутое основоположение его метода представлялось ему очень смутно, вследствие чего даже после основательного изучения кантовской философии об этом основоположении приходится догадываться.

Что же касается самого названного метода и основной максимы, то этот метод обладает многими преимуществами и представляет собой блестящую мысль. Сущность всякой науки состоит в том, что мы подводим бесконечное многообразие созерцаемых явлений под сравнительно немногочисленные понятия, упорядочиваем их в систему, которая дает нам возможность полностью подчинять все эти явления нашему познанию, объяснять прошедшее и определять грядущее. Науки делят между собой пространную область явлений по их особым, многообразным видам. Смелой и счастливой мыслью было изолировать в понятиях как таковых, независимо от их содержания, существенное, чтобы из найденных таким образом форм мышления выявить существенное и в интуитивном познании, а следовательно, и в мире как явлении вообще; а так как, ввиду необходимости этих форм мышления, это было бы найдено a priori, то оно было бы субъективного происхождения и соответствовало бы целям Канта. — Однако для этого надо было бы, прежде чем идти дальше, исследовать, в каком отношении рефлексия находится к созерцательному познанию (что, разумеется, предполагает полное различение того и другого, не проведенное Кантом), каким образом рефлексия передает и заступает созерцательное познание, совершенно ли чистым или благодаря заключению в ее (рефлексии) формы в преобразованном, отчасти неузнаваемом виде; определяется ли форма абстрактного рефлективного познания в большей степени формой созерцательного познания или неизменно присущими самому рефлективному познанию свойствами, так что весьма разнородное в интуитивном познании становится неразличимым, как только оно вступает в рефлективное познание; и наоборот, некоторые различия, воспринимаемые нами в рефлективном познании, возникают в нем самом и совсем не указывают на соответствующие им различия в интуитивном познании. В результате такого исследования оказалось бы, что созерцательное познание испытывает при его заключении в рефлексию почти такое же изменение, как продукты питания при вхождении в животный организм, формы и смешения которого определяются им самим, и из их общего действия свойства продуктов питания уже не могут быть познаны; — или (ибо это несколько преувеличено) по крайней мере оказалось бы, что рефлексия отнюдь не относится к созерцательному представлению как зеркало вод к отраженным в нем предметам, а приблизительно так, как тень этих предметов к ним самим; тень передает лишь несколько внешних очертаний, объединяет все многообразие и представляет самое различное в очертаниях одного образа, так что, исходя из него, никак нельзя полностью и уверенно конструировать облик вещей.

Рефлективное познание, или разум, имеет лишь одну главную форму, форму абстрактного понятия: она свойственна самому разуму и непосредственно необходимо не связана с созерцаемым миром, который поэтому и без нее существует для животных; он мог бы быть и совершенно иным, — но и тогда эта форма рефлексии подходила бы ему. Соединение понятий в суждении имеет несколько определенных и закономерных форм, которые, будучи открыты индукцией, составляют таблицу суждений. Большинство этих форм выводятся из самого рефлективного познания, следовательно, непосредственно из разума, поскольку они возникают из четырех законов мышления (названных мною металогическими истинами) и dictum de omni et nullo032. Остальные из этих форм имеют свое основание в созерцательном познании, следовательно, — в рассудке, но этим отнюдь не свидетельствуют о таком же числе особых форм рассудка; их следует выводить из единственной функции, присущей рассудку, — из непосредственного познания причины и действия. И наконец, еще один вид этих форм произошел из сближения и соединения рефлективного познания с познанием интуитивных или, собственно, из включения второго в первое. Я по отдельности рассмотрю моменты суждений и покажу происхождение каждого из них из одного названного источника; отсюда само собой следует, что дедукция из них категорий отпадает и допущение ее настолько же необоснованно, насколько их изложение оказалось путаным и внутренне противоречивым.

1) Так называемое количество суждений вытекает из сущности понятий как таковых, имеет свое основание только в разуме и непосредственно совершенно не связано с рассудком и созерцательным познанием. — Дело в том, что, как было указано в первой книге, понятиям как таковым присуще, что они обладают известным объемом, известной сферой, и более широкое, более неопределенное понятие включает в себя более узкое и определенное, которое поэтому может быть выделено из него; это может быть совершено таким образом, что его либо вообще обозначают как неопределенную часть более широкого понятия, либо вполне определенно полностью выделяют посредством придания ему особого названия. Суждение, совершающее эту операцию, называется в первом случае частным, во втором — общим; например, одна и та же часть сферы понятия «дерево» может быть изолирована посредством частного и посредством общего суждения, а именно: «на некоторых деревьях растут желуди» или «на всех дубах растут желуди». — Очевидно, что различие между обеими операциями очень незначительно и возможность той или другой зависит от богатства языка. Между тем Кант утверждает, что в этом различии проявляются два совершенно различных действия, две различные функции, категории чистого рассудка, который именно посредством них a priori определяет опыт.

Понятие можно, наконец, употребить и для того, чтобы посредством него прийти к определенному, единичному, созерцательному представлению, из которого, как и из многих других, оно выведено: это совершается посредством единичного суждения. Подобное суждение обозначает только границу, отделяющую абстрактное познание от созерцательного, к которой мы непосредственно и переходим: «Вот на этом дереве растут желуди». — Полагаю, что после всего сказанного дальнейшая полемика будет излишней.

2) Таким же образом и качество суждений полностью находится в области разума и не есть отражение какого-либо закона рассудка, делающего возможным созерцание, т. е. не дает указаний на это. Из природы абстрактных понятий, которая и есть объективно постигнутая сущность самого разума, проистекает, как было показано в первой книге, возможность соединять и разделять их сферы, и на этой возможности как на своей предпосылке основаны общие логические законы тождества и противоречия, которым, поскольку они возникают из разума, я приписываю металогическую истину. Эти законы определяют, что соединенное должно оставаться соединенным, разделенное — разделенным, таким образом, что полагаемое не может быть одновременно устраняемо, следовательно, предполагают возможность соединения и разъединения сфер, другими словами, вынесение суждений. Оно же по своей форме находится исключительно в разуме, и эта форма не взята, подобно содержанию суждений, из созерцательного познания рассудка, вследствие чего в этом познании не может быть обнаружен какой-либо коррелят или аналог этой формы. После того как созерцание возникло посредством рассудка и для рассудка, оно пребывает во всей своей законченности, не подлежит ни сомнению, ни заблуждению, не ведет поэтому ни утверждения, ни отрицания; оно само высказывает себя и не обладает, подобно абстрактному познанию разума, ценностью и содержанием только посредством отношения к чему-то вне его, по закону основания познания. Поэтому созерцание есть полностью реальность, отрицание чуждо его сущности; отрицание может быть только примыслено рефлексией и поэтому всегда остается в области абстрактного мышления.

К утвердительным и отрицающим суждениям Кант присоединяет также, прибегая к фантазии старых схоластов, бесконечные суждения — хитроумно придуманную уловку, вообще не заслуживающую внимания; это — глухое окно, подобное тем, которые он в большом количестве приспособил для своей симметричной архитектоники.

3) Под весьма широким понятием отношения Кант соединяет три совершенно различных по своим свойствам суждения, каждое из которых мы будем, чтобы познать их источник, рассматривать в отдельности.

а) Гипотетическое суждение вообще есть абстрактное выражение самой общей формы всего нашего познания, закона основания. Что этот закон имеет четыре совершенно различных значения и в каждом случае происходит из особой познавательной способности, а также охватывает особый класс представлений, я показал уже в 1813 году в моем трактате о законе основания. Из этого с достаточной ясностью следует, что источником гипотетического суждения вообще, этой общей формы мышления, является не только рассудок с его категорией причинности, как полагает Кант, а что закон причинности, который, согласно моему учению, есть единственная познавательная форма чистого рассудка, — лишь один из видов закона основания, охватывающего все чистое, или априорное, познание и во всех своих значениях выражающегося в этой гипотетической форме суждения. — Мы вполне ясно видим здесь, как познания, совершенно различные по своему происхождению и значению, являют себя, будучи мыслимы разумом in abstracto, в одной и той же форме соединения понятий и суждений и в ней совершенно неразличимы; для того чтобы их различить, приходится возвращаться к созерцательному познанию, совершенно уходя от абстрактного. Поэтому путь, на который вступил Кант в надежде, что, отправляясь от абстрактного познания, могут быть обнаружены элементы и внутренний механизм также и созерцательного познания, был избран совершенно неверно. Впрочем, в известной степени все мое сочинение о законе основания можно рассматривать как обстоятельное исследование значения формы гипотетического суждения; поэтому я здесь больше не буду останавливаться на этом.

в) форма категорического суждения есть не что иное, как форма суждения вообще в подлинном смысле слова. Ибо, строго говоря, выносить суждения означает мыслить только соединение или несоединимость сфер понятий; поэтому гипотетическая и дизъюнктивная связь не составляют, собственно говоря, особых форм суждения, ибо они применяются к уже готовым суждениям, в которых соединение понятий неизменно остается категорическим и служит для связи этих суждений, причем гипотетическая форма выражает их зависимость друг от друга, дизъюнктивная — их несовместимость. Просто понятия имеют лишь одну форму отношения друг к другу — ту, которая находит свое выражение в категорическом суждении. Дальнейшее определение или подвиды этого отношения — вхождение друг в друга или полная разделенность сфер понятий, следовательно, утверждение или отрицание; из этого Кант создал особые категории, под совсем другим названием, названием качества. Вхождение друг в друга и разделенность имеют в свою очередь подвиды в зависимости от того, входят ли сферы полностью или лишь частично друг в друга; это определяет суждения по количеству, из чего Кант также образовал особую группу категорий. Так он разъединил родственное, даже тождественное, легко обозримые модификации единственно возможных отношений между понятиями — и, наоборот, объединил очень различные под рубрикой отношения.

Категорические суждения имеют свои металогическим принципом законы мышления — законы тождества и противоречия. Однако основание для связи сфер понятий, которое придает суждению истинность — оно и есть это соединение, — может быть очень различным по своему характеру, и соответственно этому истина суждения может быть логической, эмпирической, метафизической или металогической, что я показал в §§ 30 — 33 вступительного трактата и поэтому здесь повторять это незачем. Из этого следует, насколько различны могут быть непосредственные знания, которые in abstracto предстают посредством соединения сфер двух понятии в качестве субъекта и предиката, и что никоим образом нельзя считать, что соответственна ему и создает его одна-единственная функция рассудка. Например, суждения: «вода кипит, синус измеряет угол, воля решает, занятие развлекает, различение трудно» выражают посредством одной и той же логической формы самые различные отношения; это лишний раз подтверждает, как неправильно становиться на точку зрения абстрактного познания при анализе непосредственного, интуитивного познания. — Из собственно рассудочного познания в моем понимании категорическое суждение возникает только в тех случаях, когда оно выражает причинность; это совершается во всех суждениях, которые обозначают физическое качество. Ибо, когда я говорю: «это тело тяжело, твердо, текуче, зелено, кисло, щелочно, органично и т.. д.», то этим я всегда обозначаю его воздействие, следовательно, познание, возможное лишь посредством чистого рассудка. После того как это познание выражено in abstracto, посредством субъекта и предиката, так же, как многие, от него совершенно отличные познания (например, подчинение очень абстрактных понятий), это отношение понятий вновь переносится в созерцательное познание и при этом предполагается, что субъект и предикат суждения должны иметь в созерцании свой особый коррелят — субстанцию и акциденцию. Однако ниже я покажу, что понятие субстанции имеет только одно истинное содержание — понятие материи. Акциденции же совершенно равнозначны способам действия, так что мнимое познание субстанции и акциденции всегда есть познание чистым рассудком причины и действия. Что же касается того, как именно возникает представление о материи, то это частично объяснено в нашей первой книге, § 4, и еще яснее в трактате о законе основания в конце § 21; подробнее же мы это еще рассмотрим при исследовании основоположения о пребывании субстанции.

с) Дизъюнктивные суждения проистекают из закона исключенного третьего, который есть металогическая истина: поэтому они всецело относятся к области чистого разума и источник их не находится в рассудке. Выведение из них категории общности, или взаимодействия, — яркий пример того насилия, которое Кант иногда позволяет себе совершать над истинной, чтобы удовлетворить свою склонность к архитектонической симметрии. Несостоятельность этой дедукции неоднократно доказывали и справедливо порицали, исходя из различных оснований, прежде всего Г. Э. Шульце в «Критике теоретической философии» и Берг в «Эпикритике философии». — В самом деле, какая аналогия может быть между допускаемым определением понятия, исключающими друг друга предикатами и мыслью о взаимодействии? То и другое прямо противоположно, ибо в дизъюнктивном суждении действительное полагание одного из членов деления необходимо ведет к устранению другого; наоборот, когда мы мыслим две вещи в отношении взаимодействия, то полагание одной есть столь же необходимое полагание другой и vice versa033. Поэтому действительная логическая аналогия взаимодействия — бесспорно circuits vitiosus034, в которой, как и в мнимом взаимодействии, обусловленное есть одновременно условие, и наоборот. Подобно тому как логика отвергает circulus vitiosus, так и из метафизики должно быть устранено понятие взаимодействия. Я предлагаю со всей серьезностью показать, что взаимодействия в собственном смысле слова вообще не существует и что это понятие, как ни любят им пользоваться именно из-за неопределенности этой мысли, оказывается при ближайшем рассмотрении пустым, ложным и ничего не значащим. Прежде всего надо вспомнить, что такое вообще причинность, и обратиться для этого к моему объяснению причинности в § 20 трактата о. законе основания, а также к моему конкурсному сочинению о свободе воли (глава 3, с. 27 след. первого издания) и, наконец, к четвертой главе второго тома данной работы. Причинность есть закон, по которому наступающие состояния материи определяют для себя свое место во времени. В причинности речь идет только о состояниях, собственно, даже только об изменениях, но не о материи как таковой и не о ее пребывании без изменений. Материя как таковая не подчинена закону причинности, так как она не возникает и не уничтожается, следовательно, этот закон распространяется не на целую вещь, как обычно говорят, а только на состояния материи. Далее, закон причинности не касается пребывания, ибо там, где ничего не изменяется, нет ни действия, ни причинности, а есть лишь длящееся состояние покоя. Коль скоро оно изменяется, вновь возникшее состояние либо также пребывающее, либо нет, и тогда приводит сразу же к третьему состоянию, — необходимость, с которой это совершается, и есть закон причинности, один из видов закона основания, который далее объяснен быть не может, так как закон основания и есть принцип всякого объяснения и всякой необходимости. Из этого ясно, что причины и действия находятся в тесной связи и необходимом отношении к временной последовательности. Лишь постольку, поскольку состояние А предшествует во времени состоянию В, причем эта последовательность необходима, а не случайна, т. е. представляет собой не просто следование одного за другим, а следствие, — состояние А есть причина, а состояние В — действие. Понятие же взаимодействия сводится к тому, что оба они — и причина и действие друг друга; а это значит, что то и другое есть и предшествующее и последующее, — что бессмысленно. Ибо нельзя допустить, что оба состояния одновременны, притом необходимо одновременны, потому что, будучи необходимо связанными и одновременными, они представляли бы собой лишь одно состояние, для устойчивости которого, правда, требуется пребывающее наличие всех его определений, но при котором речь уже идет не об изменении и причинности, а о продолжительности и покое и имеется в виду только то, что при изменении одного определения всего состояния возникшее вследствие этого новое состояние не может быть сохранено, а становится причиной изменения и всех остальных определений первого состояния, благодаря чему наступает новое, третье состояние; все это происходит соответственно простому закону причинности и не обосновывает другой закон, закон взаимодействия.

Я утверждаю также с полной уверенностью, что понятие взаимодействия не может быть подтверждено ни одним примером. Все, что выдается за такой пример, — либо состояние покоя, к которому понятие причинности, имеющее значение только при изменениях, применено быть не может, либо чередующаяся последовательность обусловливающих друг друга одноименных состояний, для объяснения которой вполне достаточно простой причинности. Примером первого могут служить приведенные в равновесие одинаковыми гирями чаши весов: здесь нет действия, ибо нет изменения; это состояние покоя; тяжесть стремится проявить свою силу, но, будучи равномерно распределена, как во всяком теле, имеющем опору в центре тяжести, не может проявить это в действии. То, что устранение одной гири создает второе состояние, которое сразу же становится причиной третьего, того, что одна чаша опускается, совершается по простому закону причины и действия и не требует особой категории рассудка, не требует даже особого наименования. Примером второго рода может служить продолжающееся горение огня. Соединение кислорода с горючим телом — причина теплоты, а теплота в свою очередь — причина повторения химического соединения. Это — не что иное, как цепь причин и действий, звенья которой попеременно носят одно и то же название: горение А производит теплоту В, теплота В — новое горение С (т. е. новое действие, которое носит одно название с причиной А, но индивидуально не тождественно ей), С — новую теплоту Д (которая реально не тождественна действию В, а только по понятию та же, т. е. носит с ним одно название) и так далее. Хорошим примером того, что в обыденной жизни называют взаимодействием, служит предложенная Гумбольдтом теория пустынь (Картины природы, второе изд., т. 2, с. 79). В песчаных пустынях не бывает дождя, хотя он и выпадает на окружающих их лесистых горах. Причиной служит не притяжение горами облаков, а то, что поднимающийся с песчаной равнины столб горячего воздуха препятствует разложению пузырьков пара и гонит облака вверх. В горах перпендикулярно поднимающийся поток воздуха слабее, облака опускаются и в более прохладном воздухе выпадают осадки. Таким образом, отсутствие дождя в пустыне и отсутствие растительности в пустыне находятся во взаимодействии: дождь не идет потому, что разгоряченная песчаная поверхность излучает больше тепла, пустыня не превращается в степь или луг, потому что нет дождя. Однако очевидно, что здесь, как и в предшествовавшем примере, перед нами только последовательность одинаковых по названию причин и действий, а совсем не что-либо, существенно отличающееся от обычной причинности. Так же обстоит дело с колебанием маятника и с самосохранением организма; каждое состояние ведет к новому, по типу тождественному тому, которое его вызвало, но по своей индивидуальности новому; только здесь все сложнее, поскольку цепь состоит уже не из двух звеньев, а из звеньев многих типов, так что звено одного и того же названия возвращается лишь после того, как между ними оказалось несколько других звеньев. Но перед нами все время действие только единственного простого закона причинности, который определяет следование состояний друг за другом, а не что-либо, требующее для своего постижения новой особой функции рассудка.

Или, быть может, в качестве примера понятия взаимодействия достаточно сослаться на то, что действие и противодействие равны? Однако это и есть то, что я столь решительно отрицаю и что я рассмотрел в работе о законе основания, а именно что причина и действие — не два тела, а два следующих друг за другом состояния тел и, следовательно, каждое из обоих состояний имплицирует все сопричастные тела; другими словами, действие, т. е. наступившее новое состояние, например, под действием толчка, распространяется в равном отношении на оба тела и в той степени, в какой изменяется тело, подвергшееся толчку, изменяется и толкающее тело (каждое в зависимости от их массы и скорости). Если угодно называть это взаимодействием, то вообще каждое действие есть взаимодействие, и здесь не проявляется новое понятие, а тем более новая функция рассудка для этого, мы имеем только лишний синоним причинности. Именно это говорит невольно и Кант в «Метафизических началах естествознания», в начале доказательства четвертой теоремы механики: «Всякое внешнее действие в мире есть взаимодействие». Так почему же в рассудке должны существовать для простой причинности и для взаимодействия две различные априорные функции, более того, почему реальная последовательность вещей должна быть возможна и познаваема только посредством первой, а одновременность только посредством второй? Ведь если всякое действие есть взаимодействие, то последовательность и синхронность были бы одним и тем же и все в мире одновременно. Если бы взаимодействие действительно существовало, было бы возможно и даже a priori достоверно и perpetuum mobile035; между тем в основе утверждения, что это невозможно, лежит априорное убеждение, что не существует истинного взаимодействия и необходимой для него формы рассудка.

Аристотель также отрицает взаимодействие в собственном смысле слова, ибо он замечает, что хотя две вещи и могут быть взаимно причинами друг друга, но только таким образом, что причинность каждой из них понимается по-иному; например, если первая действует на вторую как мотив, а вторая на первую — как причина ее движения. Мы находим у него в двух местах одни и те же слова: Sunt praetera quae sibi sunt mutua causae, ut exercitium bonae habitudinis, et haec exercitii: at eodem modo, sed haec ut finis, illud ut principium motus (Physic. lib. II, cap. 3; Metaph. lib. V, cap. 2)036. Если бы он признавал помимо этого подлинное взаимодействие, он бы упомянул о нем здесь, так как в обоих приведенных местах он ставит своей задачей перечислить все виды причин. Что же касается Analyt. post. lib. II, cap. 11037, то там он говорит о круговороте причин и действий, а не о взаимодействии.

4) Категории модальности имеют перед всеми другими категориями то преимущество, что выражаемое каждой из них действительно соответствует форму суждения, из которой оно выведено; это почти не бывает присуще другим категориям, поскольку они большей частью дедуцируются из форм суждения произвольно и насильственно.

Следовательно, что понятия возможного, действительного и необходимого ведут к проблематичной, ассерторической и аподиктической форме суждения — совершенно верно. Но что эти понятия представляют собой особые, исконные и далее не дедуцируемые познавательные формы рассудка — неверно. Они происходят из единственной, исконной и поэтому a priori известной нам формы познания, из закона основания, причем непосредственно из него следует понятие необходимости; понятия же случайности, возможности, невозможности и действительности возникают только после того, как к ним применяется рефлексия. Поэтому все эти понятия происходят отнюдь не из одной духовной способности, из рассудка, а возникают вследствие конфликта абстрактного познания с интуитивным, как мы это тотчас увидим.

Я утверждаю, что необходимость и следствие из данного основания — взаимозаменяемые и полностью тождественные понятия. Познать нечто в качестве необходимого, даже мыслить его таковым, можно только в том случае, если мы рассматриваем его как следствие из данного основания; и кроме этой зависимости, этого полагания другим, этого неизбежного следования из него, в понятии необходимости ничего не содержится. Следовательно, оно возникает и пребывает только посредством применения закона основания. Поэтому в зависимости от различных видов этого закона существует физически необходимое (действие из причины), логически необходимое (по закону основания познания, в аналитических суждениях, умозаключениях и т. д.), математически необходимое (по закону основания бытия в пространстве и времени) и, наконец, практически необходимое, под которым я подразумеваю не определяемость по мнимому категорическому императиву, а необходимо наступающее действие при данном эмпирическом характере и предлежащих мотивах. — Однако необходимо все это только относительно, при наличии основания, из которого оно следует: поэтому абсолютная необходимость — противоречие. — В остальном я отсылаю к § 49 трактата о законе основания.

Контрадикторная противоположность необходимости, т. е. ее отрицание, есть случайность. Таким образом, содержание этого понятия негативно и означает лишь отсутствие связи, выраженной законом основания. Следовательно, и случайное только относительно; оно таково лишь по отношению к тому, что не есть его основание. Каждый объект, каким бы он ни был, например любое событие в действительном мире, всегда одновременно необходимо и случайно: необходимо по отношению к тому, что есть его причина; случайно по отношению ко всему остальному. Ибо его соприкосновение со всем остальным в пространстве и времени — только совпадение, лишенное необходимой связи; отсюда и слова случай, συμπτωμα, contingens. Поэтому так же, как немыслимо абсолютно необходимое, немыслимо и абсолютно случайное. Ибо случайным был бы объект, не находящийся ни к какому другому объекту в отношении следствия к основанию. Непредставимость же такого объекта есть именно негативно выраженное содержание закона основания, который надо было бы нарушить, чтобы мыслить абсолютно случайное, но при этом и оно само потеряло бы всякое значение, так как понятие случайного имеет значение только по отношению к этому закону и означает, что два объекта не находятся друг к другу в отношении основания к следствию.

В природе, поскольку она — созерцательное представление, все совершающееся необходимо, ибо оно вытекает из своей причины. Но если мы рассмотрим отдельное событие в его отношении к остальному, которое не есть его причина, то познаем его как случайное; однако это уже абстрактная рефлексия. Если, далее, мы полностью абстрагируемся от причинного отношения какого-либо объекта природы ко всему остальному, следовательно, от его необходимости и случайности, то этот вид познания будет заключаться в понятии действительности, где мы обращаем внимание только на действие, не интересуясь причиной, по отношению к которой его следовало бы считать необходимым, а по отношению ко всему остальному — случайным. Все это основано в конечном счете на том, что модальность суждения обозначает не столько объективные свойства вещей, сколько отношение к ним нашего познания. Но так как в природе все происходит по какой-нибудь причине, все действительное тем самым необходимо, но лишь постольку, поскольку оно есть в это время и на этом месте, ибо лишь на это простирается определение закона причинности. Если же мы покидаем созерцаемую природу и переходим к абстрактному мышлению, то можем в рефлексии представить себе все законы природы, известные нам отчасти a priori, отчасти a posteriori, и в этом абстрактном представлении содержится все существующее в природе в какое-либо время и в каком-либо месте, но при абстракции от определенного места и времени: тем самым посредством такой рефлексии мы вступили в обширное царство возможности. До то, что и здесь не находит себе места, есть невозможное. Очевидно, что возможное и невозможное существуют только для рефлексии, для абстрактного познания разума, а не для созерцательного познания; хотя именно чистые его формы и позволяют разуму определить возможное и невозможное. В зависимости от того, познаны ли законы природы, из которых мы исходим, мысля возможное и невозможное, a priori или a posteriori, возможность или невозможность носит метафизический или физический характер.

Из всего сказанного здесь, не нуждающегося в доказательствах, так как оно непосредственно основано на знании закона основания и развитии понятий необходимого, действительного и возможного, ясно видно, насколько неосновательно мнение Канта о трех особых функциях рассудка, необходимых для этих трех понятий, а также и то, что он и здесь не допускает никакого сомнения при проведении своей архитектонической симметрии. К этому присоединяется еще одна большая ошибка, которая заключается в том, что, следуя прежней философии, Кант смешивает понятия необходимого и случайного. Дело в том, что в прежней философии при пользовании абстракцией допускалось следующее злоупотребление. Очевидно, что то, основание чего положено, неминуемо следует, т. е. не может не быть, следовательно, необходимо. Этого определения только и держались, утверждая: необходимо то, что не может быть иным или чья противоположность невозможна. Но при этом упускали из виду основание и корень этой необходимости, не замечали вытекающую из этого относительность всякой необходимости и создавали таким образом совершенно немыслимую фикцию абсолютно необходимого, т. е. чего-то, существование чего столь же неизбежно, как следствие из основания, однако не есть следствие из основания и поэтому ни от чего не зависит; это добавление уже просто абсурд, так как противоречит закону основания. Исходя из этой фикции, в диаметральной противоположности к истине случайным называли именно то, что положено основанием, имея в виду относительность его необходимости, которую сравнивали с висящей в воздухе, противоречивой в своем понятии абсолютной необходимостью*. Это глубоко неверное определение случайного сохраняет и Кант и пользуется им в качестве объяснения (Критика чистого разума, с. 296 — 298; 266, 303, 381, 406, 408, 399, 428, 430038 ). При этом он впадает даже в очевидное противоречие с самим собой, говоря на с. 304: «Все случайное имеет причину», и добавляет: «случайно то, небытие чего возможно». Небытие же того, что имеет причину, совершенно невозможно: следовательно, оно необходимо. — Впрочем, источник этого совершенно неправильного объяснения необходимого и случайного можно найти уже у Аристотеля в сочинении «De generatione et corruptione». lib. II, cap. 9, 11039 , где необходимое объясняется как то, чье небытие невозможно; ему противостоит то, чье бытие невозможно, а между ними лежит то, что может быть и не быть, — следовательно, возникающее и преходящее, и это есть случайное. Из сказанного выше очевидно, что это объяснение Аристотеля, подобно многим другим его объяснениям, возникло из оперирования одними абстрактными понятиями без обращения к конкретному и созерцаемому, в которых ведь таится источник абстрактных понятий и которыми абстрактные понятия должны всегда контролироваться. «Нечто, небытие которого невозможно», можно, конечно, мыслить in abstracto, но если мы переходим с этим к конкретному, реальному, созерцаемому, то не находим ничего, что могло бы подтвердить эту мысль хотя бы как возможную, — кроме следствия из данного основания, необходимость которого, однако, относительна и обусловлена.

Добавлю в этой связи еще несколько замечаний о понятиях модальности. — Поскольку всякая необходимость опирается на закон основания и именно поэтому относительна, то все аподиктические суждения изначально и в своем последнем значении гипотетичны. Они становятся категорическими только с появлением ассерторической меньшей посылки, следовательно, в заключении. Если эта меньшая посылка еще вызывает сомнение и эта сомнительность выражена, то возникает проблематическое суждение.

[1]

То, что в общем (как правило) аподиктично (закон природы), в отдельном случае всегда только проблематично, так как сначала должно действительно появиться условие, которое подводит данный случай под правило. И наоборот, то, что в отдельном случае как таковом необходимо (аподиктично) (каждое отдельное изменение, необходимое в силу своей причины), будучи выражено вообще и в общем, — только проблематично; ибо данная причина касалась только отдельного случая, аподиктическое же суждение, всегда гипотетическое, выражает лишь общий закон, а не непосредственно отдельные случаи. — Все это обосновано на том, что возможность существует лишь в области рефлексии и для разума, действительность — в области созерцания для рассудка; необходимое — для того и другого. Собственно, различие между необходимым, действительным и возможным существует только in abstracto и в понятии; в реальном мире все три определения совпадают и образуют одно. Ибо все, что происходит, происходит необходимо, поскольку оно происходит по причинам, которые в свою очередь имеют причины; таким образом, все события в мире, от малых до великих, образуют строгое сцепление необходимо наступающих фактов. Тем самым все действительное необходимо и в реальности нет никакого различия между действительностью и необходимостью, а равно и между действительностью и возможностью; ибо то, что не произошло, т. е. не стало действительным, не было и возможным, ибо не появились и не могли появиться в великом сцеплении причин те причины, без которых оно не могло произойти, следовательно, было невозможным. Каждое событие либо необходимо, либо невозможно. Все это относится только к эмпирическому реальному миру, т. е. к комплексу отдельных вещей, следовательно, к совершенно единичному как таковому. Напротив, если мы с помощью разума рассматриваем вещи в общем и берем их in abstracto, то необходимость, действительность и возможность вновь расходятся; тогда мы признаем все соответствующее законам нашего интеллекта как вообще возможное; то, что соответствует эмпирическим законам природы, — как возможное в этом мире, даже если оно никогда не становилось действительным, следовательно, ясно отличаем возможное и действительное. Действительное само по себе есть всегда и необходимое, хотя воспринимается только тем, кто знает его причину; вне ее оно есть и называется случайным. Это утверждение дает нам также ключ к тому спору περ δυατωγ040 между мегариком Диодором и стоиком Хрисиппом, о котором Цицерон сообщает в книге «De fato»041 . Диодор говорит: «Только то, что становится действительным, было возможным, и все действительное также необходимо». — Хрисипп возражает: «Возможно многое, что никогда не становится действительным, ибо только необходимое становится действительным». — Мы можем объяснить это следующим образом. Действительность есть заключение силлогизма, к которому возможность дает посылки. Для этого, однако, нужна не только бoльшая, но и меньшая посылка: только обе дают полную возможность. Большая посылка дает только теоретическую, общую возможность in abstracto; но сама по себе она еще ничего не делает возможным, т. е. способным стать действительным. Для этого необходима еще меньшая посылка, распространяющая возможность на отдельный случай посредством подведения его под общее правило, и вследствие этого он сразу же становится действительностью.

Например:

Бóльшая посылка: Все дома (следовательно, и мой дом) могут сгореть. 
Мéньшая посылка: Мой дом охвачен огнем. 
Заключение: Мой дом сгорает. 

Ибо каждое общее положение, следовательно, каждая большая посылка определяет вещи по отношению к действительности только при известном условии, т. е. гипотетически: например, возможность сгореть имеет своим условием то, что данный предмет охвачен огнем. Это условие дано в меньшей посылке. Большая посылка всегда как бы заряжает пушку; однако только когда меньшая посылка подносит к ней фитиль, следует выстрел, заключение. Это полностью относится к отношению возможности к действительности. Поскольку заключение, выражающее действительность, всегда следует с необходимостью, то из этого можно вывести, что все действительное необходимо; это ясно и из того, что быть необходимым означает только быть следствием данного основания: таковым является для действительности причина. Следовательно, все действительное необходимо. Мы видим, что понятия возможного, действительного и необходимого совпадают и что не только второе предполагает первое, но и наоборот. Их разъединяет ограниченность нашего интеллекта формой времени: ибо время есть то, что посредствует между возможностью и действительностью. Необходимость отдельного события может быть полностью понята из знания всех его причин; но совпадение всех этих различных и независимых друг от друга причин кажется нам случайным, более того, в независимости их друг от друга и состоит понятие случайности. Но так как каждая из них была необходимым следствием своей причины и в этой цепи причин нет начала, то оказывается, что случайность есть лишь субъективное явление, возникающее из ограниченности горизонта нашего рассудка, столь же субъективное, как оптический горизонт, где небо и земля соприкасаются. Так как необходимость тождественна со следствием из данного основания, то в каждом из четырех видов закона основания она должна выступать в качестве особой и иметь свою противоположность в возможности и невозможности, которая возникает всегда только вследствие применения к предмету абстрактного рассмотрения разума. Поэтому упомянутым выше четырем видам необходимости противостоит столько же видов невозможности, — т. е. физическая, логическая, математическая и практическая. Здесь следует еще заметить, что, если мы будем полностью пребывать в области абстрактных понятий, возможность всегда будет соответствовать более общему, а необходимость — более узкому понятию; например: «животное может быть птицей, рыбой, амфибией» и т. д. — «Соловей должен быть птицей, этот — животным, это — организмом, этот — телом». — . Собственно говоря, потому, что логическая необходимость, выражением которой служит силлогизм, идет от общего к частному, а не наоборот. Напротив, в созерцаемом мире (в представлениях первого класса) все, в сущности, необходимо в силу закона причинности, и лишь привходящая рефлексия может рассматривать его также как случайное, сравнивая с тем, что не есть его причина, и только как чисто действительное, отвлекаясь от его причинной связи: лишь к этому классу представлений применимо, собственно, понятие действительного, как показывает само происхождение слова от понятия причинности. — В третьем классе представлений, в чисто математическом созерцании, присутствует, если мы будем держаться всецело в его пределах, только необходимость: возможность возникает и здесь только из отношения к понятиям рефлексии. Например: «треугольник может быть прямоугольным, тупоугольным, равнобедренным; он должен иметь три угла, равных двум прямым углам». Следовательно, возможного достигают здесь только посредством перехода от созерцаемого к абстрактному. После изложенного здесь, что предполагает усвоение сказанного в трактате о законе основания и в первой книге данной работы, не останется, надо надеяться, дальнейших сомнений относительно истинного и весьма разнообразного происхождения тех форм суждений, которые приведены в таблице, равно как и относительно недопустимости и совершенной неосновательности признания двенадцати особых функций рассудка для их объяснения. На это с очевидностью указывает уже и ряд отдельных легкодоступых наблюдений. Так, например, только большая любовь к симметрии и глубокое доверие к тому, что она может служить путеводной нитью, может заставить признать, будто утвердительное, категорическое и ассерторическое суждения — три настолько различные вещи, что дают право принять для каждого из них совершенно особую функцию рассудка.

Сознание Кантом несостоятельности своего учения о категориях обнаруживается в том, что во втором издании он опустил несколько длинных рассуждений из третьего раздела анализа основоположений (phenomena et noumena), содержащихся в первом издании (с. 241, 242, 244 — 246, 248 — 253), слишком явно свидетельствовавших о слабости этого учения. Так, например, на с. 241 он говорит, что не дал дефиниций отдельных категорий, потому что не мог это сделать, даже если бы хотел, так как они не поддаются дефиниции; — при этом он забывает, что на с. 82 того же первого издания писал: «… я намеренно не даю дефиниций перечисленных категорий, хотя и мог бы сделать»042 . — Следовательно, это было сказано — sit venia verbo043 — на ветер. Последнее место он сохранил во втором издании. Таким образом, все впоследствии благоразумно опущенные места показывают, что в категориях не мыслится ничего определенного и что все это учение необоснованно.

Между тем предполагается, что эта таблица категорий должна служить путеводной нитью для всякого метафизического, даже всякого научного исследования (Пролегомены, § 39). И действительно, она представляет собой не только основу всей кантовской философии и образец, по которому повсюду проводится ее симметрия, как я показал уже выше, но превращается в подлинное прокрустово ложе, в которое Кант втискивает любое возможное рассмотрение, причем насильственное; на этом я остановлюсь теперь несколько подробнее. И можно себе представить, до чего дошли при таких обстоятельствах imitatores, servum pecus044! Это мы видели. Упомянутое насилие совершается с помощью того, что совершенно оставляют в стороне и забывают значение выражений, обозначающих рубрики, формы суждений и категории, и держатся только самих выражений. Они частично взяты из «Аналитики» Аристотеля (Analyt. priora, I, 23) — de qualitate et quantitate terminirum syllogismi045, — но выбраны произвольно: ведь объем понятий можно было бы обозначить и другим словом, кроме количества, хотя оно больше, чем названия других категорий, соответствует своему предмету. Уже слово качество, очевидно, выбрано только по привычке противопоставлять качество количеству, ибо для утверждения и отрицания наименование качества взято достаточно произвольно. Между тем Кант при любом производимом им рассмотрении подводит каждое количество в пространстве и времени и каждое возможное качество вещей — физическое, моральное, и т. д. — под рубрики категорий количества и качества, хотя между этими вещами и рубриками форм суждения и мышления нет совершенно ничего общего, за исключением случайного произвольного названия. Надо признать на помощь все уважение к Канту, чтобы удержаться от выражения резкого неудовольствия против методов такого рода. Следующий пример сразу же дает нам чисто физиологическая таблица общих основоположений естествознания. Но что же общего между количеством суждений и тем, что каждое созерцание имеет экстенсивную величину? Или между качеством суждений и тем, что каждое ощущение имеет степень? — Первое основано на том, что пространство есть форма нашего внешнего созерцания, второе — не что иное, как эмпирическое и к тому же чисто субъективное восприятие, почерпнутое из наблюдения над свойствами наших органов чувств. — Далее, в таблице, которая служит основой для рациональной психологии (Критика чистого разума, с. 370046), под рубрикой качества помещается простота души, между тем это — именно количественное свойство, которое не имеет никакого отношения к утверждению или отрицанию в суждении. Но все дело в том, что под рубрикой количества должно было стоять единство души, которое, однако, уже входит в простоту. Затем модальность вводится насильственно уже прямо комичным образом: душа якобы находится в определенном отношении к возможным предметам; правда, отношение как будто должно принадлежать к категории отношения, но она уже занята субстанцией. Далее, четыре космологические идеи, которые дают материал антиномиям, сводятся к рубрикам категорий; но об этом подробнее ниже, когда речь пойдет о критике антиномий. Ряд других, еще более поразительных, если это возможно, примеров даны в таблице категорий свободы (!) в «Критике практического разума»; затем в «Критике способности суждения» — первой книге, где суждение вкуса проводится по четырем рубрикам категорий, и, наконец, в «Метафизических началах естествознания», которые полностью построены в соответствии с таблицей категорий, что и послужило, вероятно, главной причиной того ложного, которое время от времени примешивается к истинному и превосходному, характеризующему эту важную работу. Достаточно обратиться к концу первой главы, где утверждается, что единство, множество и всеобщность направлений линий соответствуют категориям, названным так по количеству суждений.

Примечания Править

  1. См. «Разумные мысли о Боге, мире и душе» Христиана Вольфа, §§ 577 — 579. — Поразительно, что случайным «он считает только необходимое по закону основания становления, т. е. происходящее по причинам, все же необходимое по другим видам закона основания он признает таковым, например то, что следует из essentiae (дефиниции), следовательно, — аналитические суждения, а также математические истины. Он основывается на том, что бесконечные ряды дает только закон причинности, а все остальные виды оснований конечны. Однако в видах закона основания в чистом пространстве и времени это не так и относится к логическому основанию познания: таковым он считал математическую необходимость. — Ср. § 50 трактата о законе основания.

Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П5.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики