Фэндом


Прежде всего уясним и проверим основную мысль, в которой заключается цель всей критики чистого разума. — Становясь на точку зрения своих предшественников, догматических философов, Кант исходит вместе с ними из следующих предпосылок: 1) Метафизика есть наука о том, что находится вне возможности опыта. 2) Оно никогда не может быть найдено посредством принципов, которые сами почерпнуты из опыта (Пролегомены, § 1); простираться далее возможного опыта может лишь то, что мы знаем до, следовательно, независимо от всякого опыта. 3) В нашем разуме действительно существует ряд принципов такого рода, они известны под названием познания чистого разума. — До этого Кант следует за своими предшественниками; но затем он расходится с ними. Они говорят: «Эти принципы, или познание чистого разума, — выражения абсолютной возможности вещей, aeternae veritates, источник онтологии; они возвышаются над порядком вещей, как фатум возвышался над богами древних». Кант говорит: «Они — просто формы нашего интеллекта, законы не бытия вещей, а наших представлений о них, значимы поэтому только для нашего восприятия вещей и не могут выйти за пределы возможного опыта, что имелось в виду в первом пункте. Именно априорность этих форм познания, которая основана лишь на их субъективном происхождении, навсегда лишает нас познания сущности вещей в себе и ограничивает миром явлений, так что мы не только a priori, а тем более a posteriori не можем познать вещи, какие они сами в себе. Поэтому метафизика невозможна и ее место заступает критика чистого разума». Здесь Кант одерживает полную победу над старым догматизмом; поэтому последующие догматические попытки должны были пойти по совершенно иным путям, и теперь, согласно цели настоящей критики, я перейду к обоснованию моего собственного догматизма. При более точной проверке вышеприведенной аргументации мы вынуждены признать, что основная ее посылка есть petitio principii008; она заключается в положении, особенно ясно сформулированном в «Пролегоменах», § 1: «Источник метафизики не должен быть эмпирическим, ее основные принципы и понятия никоим образом нельзя черпать из опыта, внешнего или внутреннего». Однако для обоснования этого кардинального утверждения не приводится ничего, кроме этимологического аргумента, основанного на самом слове «метафизика». В действительности же дело обстоит следующим образом: мир и собственное наше бытие необходимо представляются нам загадкой. Далее сразу же утверждается, что решение этой загадки не может быть дано основательным пониманием мира и что его следует искать в чем-то, совершенно отличном от мира (ибо это и означает «за пределами возможности всякого опыта»), что из этого опыта должно быть исключено все то, о чем мы можем иметь какое-нибудь непосредственное знание (ибо это и означает «возможный опыт, как внутренний, так и внешний»); это решение следует искать в том, чего мы можем достигнуть лишь опосредованно, путем заключений из общих априорных положений. После того как таким образом главный источник познания был исключен и прямой путь к истине закрыт, не вызывает удивления, что догматические попытки оказались неудачными и Кант мог доказать необходимость этих неудач; дело было в том, что метафизику и априорное познание заранее признали тождественными. Но для этого надо было сначала доказать, что материал для решения загадки мира не может заключаться в нем самом, что его надо искать только вне мира, в чем-то, куда можно проникнуть, только следуя a priori известным нам формам. Пока это не доказано, у нас нет никакого основания закрывать для себя при решении самой важной и трудной задачи наиболее содержательные и всех источников познания, внутренний и внешний опыт, и оперировать лишенными содержания формами. Поэтому я утверждаю, что решение загадки мира должно вытекать из понимания мира, что, следовательно, задача метафизики состоит не в том, чтобы перелетать через опыт, в котором нам дан мир, а в том, чтобы глубоко понять его, причем опыт, внешний и внутренний, должен служить главным источником познания; что поэтому только посредством соответствующего, в правильной точке совершенного присовокупления внешнего опыта к внутреннему и произведенного таким образом соединения этих двух столь гетерогенных источников познания возможно решение загадки мира; правда, только в известных границах, нерасторжимых с нашей природой, так что мы можем дойти до правильного понимания мира, не достигнув, однако, законченного и снимающего все дальнейшие проблемы объяснения его бытия.

Тем самым est quadam prodire tenus009, и мой путь проходит посредине между всеведением старого догматизма и безнадежностью кантовской критики. Открытые Кантом важные, истины, сокрушившие старые метафизические системы, предоставили для моей системы данные и материал. С этим следует сравнить сказанное мною о моем методе в главе 17 второго тома. Это об основной мысли Канта; теперь перейдем к ее истолкованию и к отдельным моментам.

* * *

Стиль Канта всегда носит на себе отпечаток выдающегося ума, подлинной яркой оригинальности и необычной силы мышления, характер этого стиля можно, пожалуй, наиболее точно определить как блестящую сухость; пользуясь им, Кант с полной уверенностью прочно выхватывает и высвобождает понятия, а затем, к удивлению читателя, манипулирует ими. Такую же блестящую сухость я нахожу и в стиле Аристотеля, хотя он гораздо проще кантовского. — И все-таки изложение Канта часто неясно, неопределенно, неудовлетворяюще и подчас темно. Отчасти это объясняется, конечно, трудностью предмета и глубиной мысли; тем не менее тот, кому совершенно ясны его замыслы, кто точно знает, что он мыслит и чего хочет, никогда не будет писать неясно, употреблять шаткие, неопределенные понятия и применять для их обозначения взятые из чужих языков чрезвычайно трудные, сложные выражения, продолжая затем постоянно пользоваться ими; заимствуя термины и формулы из старой, даже схоластической, философии, Кант соединяет их для своей цели в такие выражения, как «трансцендентальное синтетическое единство апперцепции» или вообще «синтетическое единство», которые он постоянно употребляет там, где вполне достаточно было бы сказать просто «соединение». Ясно сознающий свой замысел человек не станет все время вновь объяснять уже однажды объясненное, как это делает Кант, говоря, например, о рассудке, категориях, опыте и других основных понятиях. Он вообще не будет беспрестанно повторяться и оставлять при каждом изложении сто раз встречавшейся мысли все те же темные места, но один раз выскажет свое мнение ясно, основательно, исчерпывающе и на этом остановится.

Quo enim melius rem aliquant concipimus, eo magis
determkiati sumus ad earn unico modo exprimendum010, — 

говорит Декарт в своем пятом письме. Но величайший вред, который принесла кантовская, темная местами манера изложения, заключался в том, что она подействовала как exemplar vitiis imitabilis011 и даже получила пагубное значение авторитетности. Публике пришлось согласиться с тем, что темное не всегда бессмысленно, и бессмысленное сразу же стало маскироваться темнотой изложения. Фихте был первым, кто воспользовался этой новой привилегией и широко ее применял; Шеллинг, во всяком случае, не отставал от него в этом, а голодное стадо бездарных и бесчестных писак вскоре превзошло их обоих. Однако величайшая наглость в преподнесении чистой бессмыслицы, в наборе бессмысленных, диких словообразований, которые до сих пор можно было услышать только в доме умалишенных, нашла наконец свое выражение в произведениях Гегеля; она сделалась орудием самой грубой, когда-либо известной мистификации и сопровождалась успехом, который поразит потомство и останется в веках памятным свидетельством немецкой глупости. Тщетно тем временем Жан Поль писал свой прекрасный параграф о «высшей оценке философского сумасбродства на кафедре и поэтического в театре» (Послешкольный курс эстетики); ведь тщетно говорил уже Гёте:

А мало ль вычурных систем
Возникло на такой основе?
Глупцы довольствуются тем,
Что видят смысл во всяком слове012. 

Однако вернемся к Канту. Нельзя не признать, что он полностью лишен величественной античной простоты, наивности, ingénuité, candeur013. Его философия не похожа на греческую архитектуру, предлагающую взору простые, сразу доступные восприятию отношения; она скорее напоминает готическое зодчество. Индивидуальной особенностью Канта является особенная любовь к симметрии с ее пристрастием к пестрой множественности, которую она упорядочивает, повторяет этот порядок в дальнейших подразделениях и т. д., совсем как в готических церквах. Эту симметрию он доводит подчас до причудливой забавы, насилуя при этом в угоду ей истину, обращаясь с ней, как старые французские садоводы с природой, создававшие симметричные аллеи, квадраты и треугольники, пирамидальные и шарообразные деревья и изгороди, сплетенные в правильные кривые. Докажу это на фактах.

Рассмотрев изолированно пространство и время и разделавшись со всем наполняющим пространство и время миром созерцания, в котором мы живем и существуем, ничего не значащими словами «эмпирическое содержание созерцания нам дается», Кант сразу же одним прыжком достигает логической основы всей его философии, таблицы суждений. Из нее он дедуцирует добрую дюжину категорий, симметрично распределенных под четырьмя рубриками, которые впоследствии станут ужасным прокрустовым ложем; на него он насильственно помещает все вещи мира и все, происходящее в человеке, не останавливаясь перед насилием и не избегая софизмов, лишь бы только сохранить симметрию своей таблицы. Первой из нее выводится чистая физиологическая таблица всеобщих положений естествознания, а именно аксиомы созерцания, антиципации восприятия, аналогии опыта и постулаты эмпирического мышления вообще. Два первых из этих положений просты; два последних дают симметрично по три отростка. Простые категории он называет понятиями; положения естествознания — суждениями. Соответственно высшей путеводной нити всякой премудрости, симметрии, теперь настала очередь умозаключений продемонстрировать свою плодотворность, и они совершают это симметрично и ритмично. Ибо подобно тому как посредством применения категорий к чувственности для рассудка возникает опыт со всеми его априорными основоположениями, посредством применения умозаключений к категориям, что составляет дело разума сообразно его мнимому принципу искать безусловное, возникают идеи разума. Это совершается следующим образом: три категории отношения дают единственно три возможных вида больших посылок умозаключений, которые соответственно этому также распадаются на три вида; каждое из них можно рассматривать как яйцо, в котором разум высиживает идею: а именно из категорического умозаключения выводится идея души, из гипотетического — идея мира, из дизъюнктивного — идея Бога. В средней, в идее мира, еще раз повторяется симметрия таблицы категорий — четыре ее рубрики создают четыре тезиса, каждому из которых в качестве симметричного pendant014 придан антитезис.

Отдавая должное действительно чрезвычайно остроумной комбинации, создавшей это изящное построение, мы впоследствии основательно исследуем его фундамент и отдельные части. — Но этому необходимо предпослать следующие замечания.

Примечания Править


Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П2.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики