Фэндом


После всего сказанного я могу быть очень кратким и в оценке «Критики способности суждения». Поразительно, что Кант, которому искусство было совершенно чуждо, который, по всей видимости, обладал слабой восприимчивостью к прекрасному, которому, вероятно, не пришлось даже видеть когда-либо значительное произведение искусства и который, кажется, ничего не знал даже о своем великом собрате Гёте — единственном во всем столетии и всей нации, кого можно поставить рядом с ним, — поразительно, говорю я, что, невзирая на все это, Кант снискал в области философского понимания искусства и прекрасного заслугу, которая оказалась столь велика и непреходяща. Эта заслуга заключается в том, что, хотя о прекрасном и об искусстве и раньше высказывалось много верных замечаний, эта проблема, по существу, рассматривалась только с эмпирической точки зрения и сводилась к тому, что авторы таких работ, опираясь на факты, исследовали, какое свойство отличает объект, называемый прекрасным, от других объектов того же рода. Этим же путем достигали сначала частных положений, а затем более общих. Делалась попытка отделить в искусстве подлинно прекрасное от неподлинного и выявить признаки такой подлинности, которые затем в свою очередь могли бы служить правилами. Что нравится как прекрасное, что не нравится, чему поэтому надо подражать, к чему стремиться, чего избегать, какие правила, пусть даже негативные, устанавливать, — короче говоря, какими средствами возбуждается эстетическое удовольствие, т. е. каковы условия этого, присущие объекту, — такова была едва ли не единственная тема всех работ по искусству. Этот путь проложил Аристотель, и по нему продолжали идти в новейшее время Хоум, Бёрк, Винкельман, Лессинг, Гердер и др. Правда, всеобщность найденных эстетических положений приводила в конце концов к субъекту, и стало очевидным, что при достаточном знании действия красоты на субъекта можно было бы a priori определить и ее причину, находящуюся в объекте, что придало бы такому исследованию научную достоверность. Это послужило поводом для ряда появлявшихся время от времени психологических исследований в данной области, в частности с этой целью разработал свою общую эстетику прекрасного Александр Баумгартен, причем он исходил из совершенства чувственного, следовательно, созерцательного познания. С установлением этого понятия он тотчас же отбрасывает субъективную сторону и переходит к объективной и связанным с ней практическим вопросом.

На долю Канта и здесь выпала заслуга серьезно и глубоко исследовать само возбуждение, вследствие которого мы называем вызвавший его объект прекрасным, чтобы по возможности обнаружить его составные части и условия в нашем духе. Поэтому исследование, произведенное Кантом, было полностью направлено на субъективную сторону этого процесса. Этот путь был безусловно правилен, ибо если мы хотим объяснить явление, данное в его действиях, то для основательного определения характера его причины надо сначала хорошо знать само это действие. Однако указанием правильного пути и попыткой дать пример того, как приблизительно им надо следовать, заслуга Канта в этой области, по существу, ограничивается. Ибо то, что он дал, нельзя считать объективной истиной и реальным приобретением. Он дал метод исследования, проложил путь, но не достиг цели.

В критике «Эстетической способности суждения» прежде всего бросается в глаза, что Кант и здесь сохраняет метод, свойственный всей его философии, который я подробно рассмотрел выше: я имею в виду, что для объяснения созерцательного познания он исходит из абстрактного познания, которое служит ему своего рода camera obscura128 для улавливания и обозрения первого. Подобно тому как в «Критике чистого разума» формы суждения должны были объяснить ему познание всего созерцаемого нами мира, он в критике эстетической способности суждения исходит не из самого прекрасного, из созерцаемого, непосредственно прекрасного, а из суждения о прекрасном, уродливо именуемом суждением вкуса. В этом для него заключается его проблема. Особенно привлекает его внимание то обстоятельство, что такое суждение очевидно выражает происходящее в субъекте, но при этом имеет настолько всеобщее значение, будто отражает свойство объекта. Его поразило именно это, а не само прекрасное. Он все время исходит из высказываний других, из суждений о прекрасном, а не из самого прекрасного. Создается впечатление, будто он вообще знает о нем только понаслышке, а не непосредственно. Примерно так же очень разумный слепой мог бы создать теорию цветов на основании точных высказываний о них, которые ему довелось слышать. И действительно, философемы Канта о прекрасном следует рассматривать лишь таким образом. Тогда мы обнаружим, что его теория очень глубокомысленна, что время от времени встречаются меткие и верные замечания общего характера, но само решение проблемы настолько неприемлемо, настолько ниже достоинства предмета, что мы никак не можем считать его объективной истиной; поэтому я и в данном случае считаю опровержение излишним и отсылаю к позитивной части моей работы.

По поводу формы всей книги следует заметить, что в основе ее лежит странная мысль — найти ключ к проблеме прекрасного в целесообразности. Эта мысль дедуцируется, что вообще не составляет труда, как это нам известно, из деятельности последователей Канта. Так возникает странное соединение познания прекрасного с познанием целесообразного природных тел в одной познавательной способности, называемой способностью суждения, и исследование двух разнородных предметов в одной книге. С этими тремя познавательными способностями, разумом, способностью суждения и рассудком, предпринимаются затем различные симметрично архитектонические развлечения, пристрастие к которым вообще проявляется в этой книге многообразно, — прежде всего в насильственно примененном в ней построении «Критики чистого разума», особенно же в притянутой антиномии эстетической способности суждения. Канта можно упрекнуть также в большой непоследовательности исходя из того, что после неустанных повторений в «Критике чистого разума», что рассудок есть способность суждения, и после того как формы суждений рассудка были объявлены краеугольным камнем философии, внезапно появляется некая особая, совершенно отличная от него, способность суждения. То же, что я называю способностью суждения, а именно способность переносить созерцательное познание в абстрактное и затем правильно применять абстрактное познание к созерцательному, показано в позитивной части моей работы. Самое превосходное в «Критике эстетической способности суждения» — теория возвышенного; она удалась значительно лучше, чем теория прекрасного, и дает не только, как та, общий метод исследования, но указывает и часть верного пути к этому, причем в такой степени, что хотя и не достигает действительного решения проблемы, но очень близка к нему.

В критике «Телеологической способности суждения» можно из-за простоты материала, пожалуй, больше, чем где-то, распознавать удивительный талант Канта поворачивать мысль в разные стороны и высказывать ее на разные лады, пока из этого не возникает книга. Все содержание книги сводится к следующему: хотя организованные тела необходимо являют себя нам как созданные в соответствии с предшествовавшим их появлению понятием цели, это не дает нам права считать, что объективно дело обстоит так. Ибо наш интеллект, которому вещи даются извне и опосредствованно, который, следовательно, никогда не познает их внутреннюю сущность, то, в силу чего они возникают и пребывают, а познает только их внешнюю сторону, может постигнуть известный свойственный органическим продуктам природы характер только по аналогии, сравнивая их с намеренно произведенными людьми вещами, свойства которых определяются определенной целью и понятием о ней. Этой аналогии достаточно, чтобы постигнуть согласованность всех частей организма по отношению к целому и даже предоставить руководящую нить к их исследованию, но ее никак нельзя рассматривать как основание для действительного объяснения происхождения и существования таких тел. Ибо необходимость понимать их таким образом субъективна по своему происхождению. — Так приблизительно я резюмировал бы это учение Канта. В главных своих чертах оно дано уже в «Критике чистого разума»129 . Однако в познании и этой истины славным предшественником Канта был Давид Юм он также резко критиковал допущение истинного познания вещей с помощью названной аналогии во второй части своих «Dialogues concerning natural religion». Различие между критикой Юма и критикой Канта заключается главным образом в том, что Юм критиковал это допущение как основанное на опыте. Кант же как априорное. Оба они правы, и их толкования этого вопроса дополняют друг друга. Собственно, то, что существенно в кантовском учении, мы находим уже в комментарии Симплиция к «Физике» Аристотеля: Error iis ortus est ex eo, quod credebant, omnia, quae propter finem aliquem fierent, ex proposito et ratiocinio fieri, dum videbant, naturae opera non ita fieri (Schol. in Arist. ex. edit. Berol., p. 354)130 . Кант вполне прав: к тому же, после того как было показано, что к бытию природы в целом вообще нельзя применять понятие действия и причины, надо было также показать, что ее нельзя в соответствии с ее свойствами мыслить как действие руководимой мотивами (понятиями цели) причины. Если принять во внимание всю иллюзорность физико-теологического доказательства, которое даже Вольтер считал неопровержимым, то станет очевидно, насколько необходимо было показать, что субъективное в нашем восприятии, к которому Кант относит пространство, время и причинность, распространяется и на наше суждение о телах природы, поэтому ощущаемая нами необходимость мыслить их возникшими по определенному замыслу, по понятиям цели, следовательно, так, будто представление о них предшествовало их бытию, столь же субъективна по своему происхождению, как созерцание представляющегося нам столь объективным пространства, и поэтому не может иметь значение объективной истины. Объяснение Канта, если оставить в стороне утомительное многословие и повторения, превосходно. Он справедливо утверждает, что мы никогда не сможем объяснить свойства органических тел из одних механических причин, под которыми он понимает непреднамеренное и закономерное действие всех общих сил природы. Тем не менее я нахожу здесь еще один пробел. Дело в том, что Кант отрицает возможность подобного объяснения только применительно к целесообразности и кажущейся преднамеренности органических тел. Однако мы находим, что и там, где целесообразность отсутствует, основания объяснения не могут быть перенесены из одной области природы в другую и, как только мы вступаем в новую область, они оказываются неприемлемыми и вместо них выступают новые основные законы, на объяснение которых законами предыдущей области не приходится надеяться. Так, в области собственно механического господствуют законы тяжести, сцепления, косности, текучести, эластичности, которые сами по себе (независимо от моего объяснения всех сил природы как низших ступеней объективации воли) выступают как проявления далее необъяснимых сил, но служат принципами всего дальнейшего объяснения, состоящего только в сведении к этим силам. Но как только мы покидаем эту область и переходим к явлениям химизма, электричества, магнетизма, кристаллизации, этими принципами уже нельзя пользоваться, — прежние силы преодолеваются другими, и явления оказываются в прямом противоречии с ними, подчиняются новым основным законам, которые, как и первые, исконны и необъяснимы, т. е. не могут быть сведены к более общим законам. Так, например, никогда не удастся объяснить по законам механизма даже процесс растворения соли в воде, неговоря уже о более сложных химических явлениях. Все это подробно объяснено во второй книге данной работы. Такое объяснение было бы, как мне кажется, очень полезно в критике телеологической способности суждения и пролило бы яркий свет на сказанное там. Особенно важно было бы оно для превосходного указания Канта, что более глубокое знание сущности вещей в себе, явление которых суть вещи в природе, открыло бы нам, что как в механическом (закономерном), так и в мнимо преднамеренном действии природы действует один и тот же последний принцип, который может служить общим основанием объяснения обоих. Такой принцип, как я надеюсь, дан моим пониманием воли как подлинной вещи в себе, вследствие чего вообще сказанное в нашей второй книге и дополнениях к ней, особенно же в моем сочинении «О воле в природе», ведет, быть может, к более ясному и глубокому пониманию внутренней сущности кажущейся целесообразности, а также гармонии и согласия всей природы. Поэтому здесь мне об этом больше сказать нечего.

Читателю, которого заинтересовала эта критика кантовской философии, можно порекомендовать прочесть дополнение к ней во второй части первого тома моей работы «Парерги и паралипомены» под заглавием «Еще несколько пояснений к кантовской философии». Ибо надо принять во внимание, что мои сочинения, как их ни мало, написаны не одновременно, а постепенно в течение длинной жизни и с большими промежутками, поэтому не следует ждать, чтобы все, сказанное мною по какому-либо одному вопросу, полностью находилось в одном месте.

Примечания Править


Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П14.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики