Фэндом


Указать на ошибки и заблуждения в творении великого ума значительно легче, чем дать полное и обстоятельное изложение его достоинств. Ибо ошибки — это нечто отдельное и законченное и поэтому легко обозреваются. Напротив, печать гения в его произведениях свидетельствует о том, что их величие непостижимо и неисчерпаемо: поэтому они и становятся никогда не устаревающими средствами обучения на протяжении многих столетий. Совершенное творение истинно великого духа всегда будет оказывать глубокое и проникновенное воздействие на весь человеческий род, причем настолько сильное, что предсказать, до сколь отдаленных времен и. стран будет простираться его озаряющее светом влияние, невозможно. И так происходит всегда, ибо как бы просвещенна и богата ни была эпоха, в которой возникло творение гения, он всегда, подобно пальме, возвышается над почвой, его породившей.

Однако глубокое и далеко распространяющееся воздействие такого рода не может наступить сразу, так как расстояние между гением и обыкновенными людьми слишком велико. Познание, которое он почерпнул непосредственно из жизни и мира на протяжении одного поколения, которое он обрел и предложил обретенным и готовым другим, не может тотчас стать достоянием человечества, ибо оно не обладает такой силой, чтобы принимать, какой обладает гений, чтобы давать. Даже выдержав борьбу с недостойными противниками, посягающими на жизнь бессмертной истины уже при ее рождении и стремящимися в зародыше заглушить то, что несет спасение человечеству (подобно змее у колыбели Геркулеса), это знание должно затем блуждать по окольным путям бесчисленных ложных истолкований и нелепых применений, претерпевать попытки соединять его со старыми заблуждениями и так жить в борьбе, пока не вырастет новое, беспристрастное поколение; постепенно, по тысяче отводных каналов, оно уже в молодости частично воспримет содержание этого источника, постепенно проникнется им и станет таким образом причастным благу, предназначенному тем великим духом человечеству. Так медленно идет воспитание человеческого рода, слабого и одновременно строптивого питомца гения. Подобно этому и вся сила и важность учения Канта станут очевидны, когда сам дух времени, постепенно преобразовавшийся под влиянием этого учения и изменившийся в самом важном и сокровенном своем содержании, даст живое свидетельство о мощи этого гигантского духа. Я отнюдь не желаю брать на себя неблагодарную роль Кассандры или Калхаса, дерзко упреждая события. Да будет мне только дозволено вследствие всего сказанного рассматривать произведения Канта как еще очень новые, между тем как в наши дни многие считают их уже устаревшими, даже утверждают, что с ними покончено или, как они выражаются, что они остались позади, а другие, набравшись благодаря этому смелости, вообще игнорируют учение Канта и с тупым упорством продолжают философствовать о Боге и душе, исходя из предпосылок старого реалистического догматизма и его схоластики; это равносильно тому, что в новой химии стали бы утверждать учения алхимиков. — Впрочем, произведения Канта не нуждаются в моем слабом восхвалении, они сами будут вечно прославлять своего создателя и всегда жить если не в букве, то в духе своего творца. Правда, если мы окинем взором ближайшие результаты его учения, следовательно, те попытки и направления в области философии за прошедший с тех пор период, то обнаружим подтверждение очень грустного изречения Гёте: «Как волны, вытесненные кораблем, тотчас же смыкаются за его кормой, так и заблуждения, на время оттесненные великими мыслителями, искавшими необходимое поле действия, вновь естественно и быстро смыкаются за ними» (Поэзия и правда, ч. 3, с. 472). Однако этот период был лишь эпизодом в судьбе нового великого знания, который теперь без сомнения близится к своему концу, и столь продолжительно надувавшийся мыльный пузырь наконец готов лопнуть. У всех возникает понимание того, что действительно серьезная философия находится еще на той стадии, на которой ее оставил Кант. Я, во всяком случае, не признаю, что за время, протекшее между ним и мною, что-либо достигнуто в философии; поэтому я и примыкаю непосредственно к Канту.

В этом приложении к моему произведению я, собственно, намереваюсь лишь дать оправдание изложенному мною учению постольку, поскольку оно в ряде пунктов не только не согласуется с учением Канта, но даже противоречит ему. Разобраться в этом необходимо, ибо весь ход моих мыслей при всем различии его содержания от учения Канта всецело находится под его влиянием, необходимо его предполагает и из него вытекает; я признаю, что лучшими сторонами своего развития я обязан, наряду с впечатлением от созерцаемого мира, творениям Канта, священным книгам индусов и Платону. — Оправдать существующее тем не менее в ряде пунктов противоречие Канту я могу, только показывая его заблуждения и выявляя совершенные им ошибки. Поэтому я буду в этом приложении полемизировать с Кантом, причем серьезно и в полную силу, ибо только таким образом можно устранить заблуждения, присущие учению Канта, чтобы истина его выступила с тем большей ясностью и вернее утвердилась. Поэтому не следует ожидать, что мое глубокое почтение к Канту распространится на его слабые стороны и ошибки и что я буду выявлять их с бережной снисходительностью, которая в силу таких уверток сделает мое изложение слабым и вялым. Такая пощада уместна по отношению к живому человеку, так как человеческая слабость способна вынести даже самое несомненное опровержение ошибки лишь в сочетании с любезными и льстивыми заявлениями, причем и тогда с трудом, а учитель и благодетель человечества в веках заслуживает по крайней мере того, чтобы щадили его человеческую природу и не причиняли ему боли. Умерший же отрешился от этой слабости: его заслуга непоколебима, от переоценки и недооценки его постепенно очистит время. Его ошибки должны быть отделены от его достоинств, сделаны безвредными и затем преданы забвению. Поэтому в данной здесь полемике с Кантом я имею в виду только его ошибки и слабые стороны, враждебно противостою им и веду с ними беспощадную войну на уничтожение, все время стремясь не бережно скрывать их, а выставить их в самом ярком свете, чтобы тем вернее уничтожить. В силу приведенных выше оснований я не вижу в этом со своей стороны ни несправедливости, ни неблагодарности по отношению к Канту. Но чтобы и в глазах других устранить всякую видимость злых помыслов, я выражу мое глубокое почтение и мою благодарность Канту, высказав вкратце то, что считаю его величайшей заслугой, причем в таких общих чертах, что смогу не касаться пунктов, которые буду впоследствии опровергать. Величайшая заслуга Канта состоит в различении явления и вещи в себе посредством указания на то, что между вещами и нами всегда находится интеллект (Intellekt), вследствие чего они не могут быть познаны такими, каковы они сами по себе. На этот путь Канта привел Локк (см.: Пролегомены ко всякой метафизике, § 13, примеч. 2). Локк доказал, что вторичные свойства вещей, такие, как звук, запах, цвет, твердость, мягкость, гладкость и т. п., основанные на аффицировании чувств, не принадлежат объективному телу, вещи в самой себе, которой он приписывает лишь первичные свойства, т. е. такие, которые предполагают только пространство и непроницаемость, следовательно, протяженность, форму, плотность, количество, подвижность. Но это легко обнаруживаемое различение, проведенное Локком, которое лежит как бы на поверхности вещей, было только ранней прелюдией к кантовскому различению. Исходя из несравненно более высокой точки зрения, Кант пояснил, что все то, в чем Локк видел qualitates primarias002, т. е. свойства вещи в себе, также относится только к ее явлению в нашей познавательной способности, причем именно потому, что условия этих свойств, пространство, время и причинность, познаются нами a priori. Следовательно, Локк отделил от вещи в себе ту часть, которую привносят в явление органы чувств; Кант же отделил от нее и часть, которую привносят функции мозга (хотя и не под этим названием); благодаря этому различие между вещью в себе и явлением обрело бесконечно большее значение и более глубокий смысл. Для этой цели он должен был совершить важное обособление нашего познания a priori от познания a posteriori, что до него никем не было сделано с надлежащей строгостью и полнотой, отчетливо и сознательно; это и стало главным предметом его глубокого исследования. — Здесь следует сразу же заметить, что философия Канта относится в трояком отношении к философиям его предшественников: 1) она, как мы только что видели, подтверждает и расширяет философию Локка; 2) исправляя, пользуется философией Юма, что яснее всего высказано в предисловии к «Пролегоменам» (самому прекрасному и доступному из всех главных произведений Канта, которое слишком мало читают, между тем как оно очень облегчает изучение кантовской философии); 3) в ней дана резкая полемика и опровержение лейбнице-вольфовой философии. Эти три системы необходимо знать, прежде чем приступать к философии Канта. — Если, как сказано выше, различение явления и вещи в себе, следовательно учение о полной противоположности идеального и реального, составляет основную черту кантовской философии, то воцарившееся вскоре затем утверждение об абсолютном их тождестве служит грустным доказательством упомянутого раньше изречения Гёте, тем более, что это утверждение не имело никакого другого основания, кроме пустых вымыслов, связанных с интеллектуальным созерцанием, и было лишь возвратом к грубости вульгарного воззрения, замаскированного попыткой импонировать важной миной и высокопарной галиматьей. Это утверждение стало достойной и сходной точкой для ее более грубой бессмыслицы пошлого и бездарного Гегеля. — Если проведенное Кантом разделение явления и вещи в себе значительно превосходило по своей глубине и продуманности все сделанное когда-либо до него, то не менее плодотворно оно было и по своим результатам. Ибо совершенно новым путем и рассматривая предмет с совершенно новой точки зрения Кант вполне самостоятельно и по-новому представил истину, которую неустанно повторял уже Платон, выражая ее следующим образом: этот являющийся чувствам мира не имеет истинного бытия, а есть лишь вечное становление; он существует и не существует, а восприятие его — не столько познание, сколько иллюзия. Именно это он выражает в виде мифа в начале седьмой книги «Государства», в этом важнейшем месте его сочинений, о котором я уже упоминал в третьей книге настоящего труда; Платон говорит, что люди пребывают в оковах в темной пещере и не видят ни подлинного света, ни действительных вещей, — они различают лишь скудный свет огня в пещере и тени действительных вещей за их спиной, которые проходят мимо этого огня; они думают, что эти тени и есть реальность, а определение их чередования — истинная мудрость. — Та же истина, хотя и совершенно иначе выраженная, составляет основное учение Вед и Пуран — учение о Майе, под которым понимается то же, что Кант называет явлением в отличие от вещи в себе, ибо создание Майи определяется в них как этот зримый мир, где мы находимся, вызванный чарами, ускользающий, не обладающий сущностью призрак; его можно сравнить с миражем и сновидением, с пеленой,' окутывающей сознание людей, с чем-то, о чем можно с одинаковой достоверностью утверждать, что оно существует и не существует. — Кант не только выразил это учение совершенно новым и оригинальным образом, но и превратил посредством спокойного и трезвого изложения в доказанную и неоспоримую истину; Платон, же и индусы основывали свои утверждения на общем созерцании мира, предлагали их как непосредственную данность своего сознания и излагали их более мифически и поэтически, нежели в виде ясной философской истины. В этом смысле они относятся к Канту, как пифагорейцы, Гикет, Филолай и Аристарх, которые уже пришли к выводу, что Земля движется вокруг неподвижного Солнца, к Копернику. Ясное познание и спокойное, строгое изображение призрачности мира и есть, собственно, основа всей кантовской философии, ее душа и ее величайшая заслуга. Он достиг этого благодаря тому, что с поразительным искусством и обстоятельностью разобрал и представил в его отдельных элементах весь механизм нашей познавательной способности, посредством которого возникает вся фантасмагория объективного мира. Предшествующая западная философия, несказанно плоская по сравнению с кантовской, не ведала этой истины и поэтому все время говорила как бы во сне. От этого ее внезапно пробудил Кант, поэтому последние из этих философов, пребывающих во власти сна (Мендельсон), называли его всераздробляющим. Кант показал, что законы, с несокрушимой необходимостью господствующие в бытии, т. е. вообще в опыте, неприменимы для выведения и объяснения самого, бытия, что, следовательно, значимость их лишь относительна, т. е. начинается лишь с того момента, когда бытие, т. е. мир опыта, уже положено и дано, что, следовательно, эти законы не могут служить нам путеводной нитью, когда мы приступаем к объяснению бытия мира и нас самих. Все предшествовавшие Канту западные философы полагали, что законы, по которым явления связаны друг с другом и которые в их совокупности — время и пространство, а также причинность и умозаключения, — все то, что я свожу к выражению закона основания, абсолютные и ничем не обусловленные aeternae veritates003, что сам мир существует лишь вследствие их и сообразно им и поэтому, руководствуясь ими как путеводной нитью, можно прийти к разрешению всей загадки мира. Созданные для этого допущения, которые Кант критикует, называя их идеями разума, служили в действительности лишь тому, чтобы возвысить явление, творение Майи, мир теней Платона, до единственной, высшей реальности, поставить его на место глубочайшей и истинной сущности вещей и сделать невозможной действительное познание этой сущности, — одним словом, чтобы погрузить мечтателей в еще более глубокий сон. Кант показал, что эти законы, а следовательно и мир, обусловлены способом познания, присущим субъекту; из этого следовало, что сколько бы мы ни исследовали и ни умозаключали, руководствуясь ими, в главном, т. е. в познании сущности мира в себе и вне представления, мы не продвинемся ни на шаг и будем только вертеться, как белка в колесе. Догматических философов можно сравнить с людьми, которые полагали, что, идя все время прямо, можно дойти до конца мира; Кант же совершил как бы кругосветное плавание и показал, что, поскольку Земля кругла, горизонтальное движение не может вывести за ее пределы, но что посредством перпендикулярного движения это, быть может, и не окажется невозможным. Можно также сказать, что учение Канта ведет к пониманию того, что конец и начало мира следует искать не вне, а внутри нас.

Все это зиждется на фундаментальном различии между догматической философией и философией критической, или трансцендентальной. Тот, кто хочет уяснить это различие на примере, может сделать это быстро, обратившись как к образцу догматической философии к работе Лейбница под названием «De rerum originatione radicali»004, которая впервые напечатана в издании философских трудов Лейбница Эрдманом (т. 1, с. 147). Здесь в чисто реалистически-догматической манере с использованием онтологического и космологического — доказательств на основании veritatum aeternarum005 показаны происхождение и наилучшее устройство мира. — Попутно признается, что опыт свидетельствует о совершенно противоположном этому совершенству, но тут же указывается, что опыт в этом ничего не смыслит и должен молчать, когда, a priori говорит философия. В качестве противника такого метода и выступила в лице Канта критическая философия, которая делает предметом своего исследования именно veritates aeternas, служащие основой догматическому построению, ищет их источник и находит его в мозгу человека, где они выросли из особо присущих ему форм, которыми он обладает для того, чтобы воспринимать объективный мир. Следовательно, здесь, в мозгу, находится каменоломня, которая предоставляет материал для величественного догматического построения. Но поскольку, для того чтобы достигнуть такого результата, критическая философия должна была выйти за пределы тех veritates aeternas, на которых были основаны все догматические теории, и сделать их самих предметом исследования, она стала трансцендентальной философией. Трансцендентальная же философия учит, что объективный мир такой, как мы его знаем, не относится к сущности вещей в себе, а есть лишь их явление, обусловленное теми формами, которые a priori, находятся в человеческом интеллекте (т. е. в мозгу), и поэтому не может содержать ничего, кроме явлений. Кант не достиг, правда, познания, что явление есть мир как представление, а вещь в себе — воля. Однако он показал, что являющийся мир столь же обусловлен субъектом, как и объектом; изолировав самые общие формы явления мира, т. е. представления, он показал, что эти формы познаются и обозреваются во всей своей закономерности не только исходя из объекта, но и исходя из субъекта, ибо они в сущности — общая граница между объектом и субъектом, а из этого он заключил, что, следуя этой границе, нельзя проникнуть ни в глубь объекта, ни в глубь субъекта, другими словами, познать сущность мира, вещь в себе.

Кант вывел вещь в себе не правильным способом, как я покажу вскоре, а посредством непоследовательности, которая послужила причиной многочисленных и неотразимых нападок на эту главную часть его учения. Он не признал прямо в воле вещь в себе, но сделал большой, открывающий новые пути шаг для такого познания, представив неоспоримое моральное значение человеческих поступков как нечто совершенно отличное и независимое от законов явления, по этим законам необъяснимое и непосредственно касающееся вещи в себе: это вторая главная точка зрения, которая составляет заслугу Канта.

Третьей можно считать полное ниспровержение схоластической философии, под которой я имею в виду весь период от отца церкви Августина до времени, непосредственно предшествующего Канту. Характерная черта схоластики ведь состоит, по вполне правильному указанию Теннемана, в господстве государственной религии над философией, которой, по существу, остается лишь доказывать и приукрашивать предписываемые ей государством основные догматы, и подлинные схоласты, вплоть до Суареса, открыто это признают; последующие же философы делали это скорее бессознательно, но не независимо. Обычно считают, что схоластическая философия существовала до Декарта, а с него начинается совершенно новая эпоха свободного, независимого от позитивного вероучения исследования; однако в действительности приписывать эту свободу Декарту и его последователям [1] нельзя, речь может идти только о мерцании свободы и о стремлении к ней. Декарт был выдающимся умом и сделал, принимая во внимание его время, очень много. Однако если отвлечься от влияния его времени и оценивать его философию исходя из того, что ему приписывают, а именно будто он освободил мышление от всех оков и положил начало новому периоду самостоятельного независимого исследования, то приходится признать, что хотя он со своим лишенным еще подлинной серьезности и поэтому так быстро и недостойно возвращающимся к прежнему скепсисом, правда, делает вид, будто готов сразу сбросить путы рано привитых, связанных с его временем и нацией мнений, но делает это лишь для вида и на мгновение, чтобы сейчас же и тем прочнее связать себя ими; так поступают и все его последователи до Канта. К свободному мыслителю такого рода вполне применим стих Гёте:

Прошу простить, но по своим приемам
Он кажется каким-то насекомым,
Полулетя, полускача,
Он свиристит, как саранча006. 

У Канта было достаточно оснований делать вид, будто он придерживается того же. Однако мнимый прыжок, который был дозволен, так как уже знали, что он приводит назад в траву, превратился на сей раз в полет, и теперь стоящим внизу остается только провожать его глазами, не надеясь на то, что его удастся вернуть.

Таким образом, Кант отважился вывести из своего учения недоказуемость всех многократно доказанных, как полагали, догматов. Спекулятивной теологии и связанной с ней рациональной психологии был нанесен смертельный удар. С тех пор они исчезли из немецкой философии, и не надо впадать в заблуждение, если то тут, то там сохраняются слова, после того как покончено с существом дела, или если какой-нибудь жалкий профессор философии в страхе перед своим господином предоставляет истине оставаться истиной. Полностью оценить заслугу Канта может только тот, кто проследил за тем, какое вредоносное влияние эти понятия оказывали на естествознание, а также на философские учения даже лучших писателей XVII и XVIII веков. Наступившие со времени Канта изменения тона и метафизических воззрений в немецких работах по естествознанию бросаются в глаза: до него здесь дело обстояло так, как еще теперь обстоит в Англии. — Эта заслуга Канта связана с тем, что во всей предшествовавшей ему философии древнего, средневекового и нового времени безраздельно господствовало неосмысленное следование законам явления, возвышение их до вечных истин, а тем самым — преходящего явления до подлинной сущности мира, короче говоря, не обеспокоенный в своем ослеплении никакими соображениями реализм; Беркли, понимая, как до него и Мальбранш, всю односторонность, даже ложность, этого реализма, не сумел его опровергнуть, так как его нападки были направлены лишь на один пункт. Только Канту, следовательно, довелось утвердить в Европе, по крайней мере в философии, основное идеалистическое воззрение, господствующее в своей сущности во всей не исламизированной Азии даже в религии. Таким образом, до Канта мы были во времени, теперь время в нас и т. д.

Этика также рассматривалась представителями реалистической философии по законам явления, которые они считали абсолютно значимыми для вещи в себе; поэтому этику они основывали то на учении о блаженстве, то на воле творца и, наконец, на понятии совершенства, самом по себе абсолютно пустом и бессодержательном, ибо оно обозначает только отношение, получающее свой смысл лишь от вещей, к которым его относят: ведь «быть совершенным» означает не что иное, как «соответствовать какому-либо предпосланному и данному понятию», которое должно быть заранее установлено и без которого совершенство — число без наименования и, следовательно, названное отдельно, ничего не говорит. Если же при этом молчаливо предполагают понятие «человечество» и моральным принципом делают стремление к совершенному человечеству, то этим сказано только то, что «люди должны быть такими, какими они должны быть», — а это ничего не меняет. «Совершенный», собственно говоря, — почти синоним «данному полностью», — этим утверждается, что в данном случае или в данном индивиде присутствуют, следовательно, действительно все предикаты, входящие в понятие его рода. Поэтому понятие «совершенство», используемое изолированно и in abstracto, лишено смысла, так же, как и разговоры о «совершеннейшем существе» и т. д. Все это пустословие. Тем не менее в прошлом веке понятие совершенства и несовершенства было расхожей монетой, более того, опорной точкой, вокруг которой вращалось почти все это морализирование и даже теологизирование. Оно было у всех на устах, так что в конце концов дело дошло до подлинного бесчинства. Мы видим, как даже самые лучшие писатели того времени, даже Лессинг, самым плачевным образом увязают и бьются в путах этих совершенств и несовершенств. Между тем ведь каждый в какой-то степени мыслящий челорек должен был бы хотя бы смутно ощущать, что это понятие лишено всякого позитивного содержания и, подобно алгебраическому знаку, обозначает лишь отношение in abstracto. — Кант, полностью обособив, как я уже сказал, несомненную этическую значимость поступков от явлений и их законов, определил эту значимость как непосредственно касающуюся вещи в себе, глубочайшей сущности мира, тогда как явления, т. е. пространство и время, и все, что их наполняет и упорядочивается законом причинности, следует рассматривать, по его указанию, как преходящее обманчивое сновидение.

Это краткое и отнюдь не исчерпывающее свой предмет введение должно служить достаточным свидетельством моего признания великих заслуг Канта, высказанного здесь как для собственного удовлетворения, так и потому, что справедливость требует воскресить заслуги Канта в памяти всех, кто последует за мной в беспощадном выявлении его ошибок, к которому я теперь приступаю.

Что великому делу Канта должны были сопутствовать и большие ошибки, явствует уже исторически из того, что, произведя революцию в философии, положив конец схоластике, господствовавшей в указанном выше смысле в течение четырнадцати веков, и открыв совершенно новую, третью эпоху всемирного значения в философии, Кант пришел непосредственно только к негативному, а не к позитивному результату, поскольку он не создал законченной новой системы, которой могли бы хоть некоторое время держаться его сторонники, и все чувствовали, что свершилось нечто великое, но никто толком не знал — что. Они признавали, что вся предшествующая философия была бесплодным мечтанием, от которого теперь пробудилось новое время, но чего держаться в новых условиях, они не знали. Образовалась страшная пустота, возникла острая потребность ее заполнить, всеобщее внимание, даже внимание большой публики, было возбуждено. Побужденные этим, а не внутренним влечением и ощущением своей силы, проявляющимся иногда даже в самые неблагоприятные моменты, как, например, у Спинозы, люди, лишенные всякого выдающегося таланта, стали прибегать к многочисленным, нелепым, подчас даже диким попыткам, которым возбужденное общество тем не менее дарило свое внимание, прислушиваясь к ним с таким терпением, которое возможно только в Германии.

Нечто подобное происходило, вероятно, в природе, когда великая катастрофа изменила всю поверхность Земли, море и суша переместились и был подготовлен план к новому творению. Прошло много времени, прежде чем природа смогла создать новый ряд устойчивых форм, каждая из которых находилась бы в гармонии с собой и с другими: сначала появились странные чудовищные организмы, которые, дисгармонируя с собой и друг с другом, не могли существовать долго; остатки их, сохранившиеся и теперь, напоминают нам о колебаниях и попытках вновь формировавшейся природы. — Из того, что учение Канта послужило причиной, как мы все знаем, очень похожего кризиса в философии и наступило время чудовищных искажений, можно заключить о незавершенности его дела и многочисленных присущих ему недостатках, о его негативности и односторонности. Этими недостатками мы теперь и займемся.

Примечания Править

  1. Из их числа следует совершенно исключить Бруно и Спинозу. Они стоят совершенно обособленно, каждый сам по себе, и не принадлежат ни своему веку, ни той части света, где они находились, заплатившим одному за его заслуги смертью, другому: — гонениями и надругательством. Их горестное существование и кончина на Западе сходны с гибелью тропического растения в Европе. Их подлинной духовной родиной были берега священного Ганга: там они жили бы спокойно, окруженные почетом в среде единомышленников. В стихах, которыми Бруно открывает «Delia causa principio ed uno», за которую его сожгли на костре, он прекрасно и отчетливо говорит о споем одиночестве и предчувствует свою судьбу; что заставляло его медлить с обнародованием своего открытия, пока это колебание не преодолела присущая благородным умам склонность сообщать другим познанную истину: Ad partem properare tuum, tnens aegra, quid obstat; Saeclo hoc indigno sint tribuenda licet? Umbrarum fluctu terras mergente, cacumen Adtolle in clarum noster Olympe, Jovem007. Тот, кто прочтет его главную работу, а также его другие, написанные по-итальянски, работы, прежде столь редкие, а теперь благодаря немецкому изданию доступные каждому, согласится со мной, что из всех философов только он в какой-то степени близок Платону по сочетанию поэтической направленности и силы с философской и по драматическому изложению. Представив себе этого нежного, одухотворенного, мыслящего человека, каким он выступает в своем сочинении, в руках грубых, яростных священников, его судей и палачей, возблагодарим время, которое позволило нам жить в более светлый и гуманный век, когда потомство, проклятие которого должно было пасть на головы этих дьявольских фанатиков, есть современное нам поколение.

Это основополагающая версия, написанная или оформленная участниками этого проекта. Но содержимое этой страницы очень близкое по содержанию предоставлено для Викитеки. Так же, как и в этом проекте, текст этой статьи, размещённый в Викитеке, доступен на условиях CC-BY-SA . Статью, размещенную в Викитеке можно найти по адресу: Мир как воля и представление-§П1.


Обнаружено использование расширения AdBlock.


Викия — это свободный ресурс, который существует и развивается за счёт рекламы. Для блокирующих рекламу пользователей мы предоставляем модифицированную версию сайта.

Викия не будет доступна для последующих модификаций. Если вы желаете продолжать работать со страницей, то, пожалуйста, отключите расширение для блокировки рекламы.

Также на Фэндоме

Случайная вики